Эксперт Сергей Лысенко рассуждает о том, что регионы в текущих макроэкономических условиях останавливают даже готовые проекты ГЧП:

Инфраструктура — это каркас экономики. Формат государственно-частного партнерства в большей степени соответствует запросам государства на привлечение частных средств в реализацию масштабных инфраструктурных проектов. Снижение активности партнеров (как государства, так и частного бизнеса) вызвано не только высокой ключевой ставкой, которая делает привлечение средств в проекты более дорогим. На активность сторон в реализации проектов в ГЧП-формате существенное влияние оказывает и информационная политика в этой сфере, сложности правовых механизмов регулирования ГЧП, отсутствие информации об успешных практиках в этой сфере.
 
Например, летом 2024 года с подачи Минпромторга был принят закон о ГЧП в промышленности. Закон разрешил заключать соглашения о ГЧП в отношении проектов по строительству и реконструкции не только государственных промышленных предприятий (как это было ранее), но и частных — при условии, что такие проекты соответствуют принципам построения технологического суверенитета (то есть приоритетам государства в области технологического развития).  И уже в декабре этого же года Минпромторг подготовил поправки к летней инициативе в сфере ГЧП — новым законопроектом предлагается вдвое снизить минимальный объем инвестиций — до 5 млрд руб. (для новых регионов — и вовсе до 500 млн руб.).
 
Мы видим, что государство активно мониторит действие этого механизма. И не только мониторит, но и вносит корректировки, делая сферу ГЧП более привлекательной для частных партнеров. В то же время частые изменения могут свидетельствовать об отсутствии устоявшихся базовых принципов работы механизма ГЧП. И фактор высокой ключевой ставки, влияющий как на обеспеченность бюджетного участия в ГЧП-проектах, так и на привлечение частных инвестиций, дополнительно негативно сказывается на реализации инфраструктурных проектов с применением механизма ГЧП.
 
На сегодня реализация инфраструктурных проектов с использованием ГЧП остается уделом пока крупных бизнесов. Потенциальные инициаторы средних и малых проектов пока будут занимать выжидательную позицию в этой нише.

Эксперт Константин Селянин рассуждает о том, что АО РЖД не хочет компенсировать перевозку угля на юг:

Ситуация для угольщиков сложилась если не тупиковая, то близкая к этому. Хотя и говорят, будто санкции на Россию не действуют, но давайте посмотрим внимательно, что произошло с угольной отраслью. С началом санкций осенью 2022 года привлекательный для нас своим коротким транспортным плечом европейский рынок сбыта был закрыт. А для того, чтобы возить уголь в Китай, то есть в восточном направлении, нам не хватает пропускной способности железных дорог.

БАМ и Восточный полигон, все эти пути, которые идут в сторону Китая, являются своего рода бутылочным горлышком, через которое надо суметь перевезти чуть не весь российский экспорт. Понятно, что ни сам БАМ, ни другие пути на это не были рассчитаны. Возникает вопрос: а что же тогда имеет приоритет в перевозках? С точки зрения бизнеса это – грузы небольшие и дорогие. А уголь – груз недорогой с большим объемом. И схема, по которой угольщики получали очень существенные скидки от тарифа РЖД, больше работать не может.

РЖД оказалась в странной ситуации: вместо того, чтобы предлагать компании надбавки за перевозку, угольщики ждут, что она им будет предоставлять скидки. Но почему РЖД должна спонсировать перевозку угля, непонятно. Даже если она это делает за счет других грузоотправителей, повышая для них тариф, чтобы компенсировать понижение его для угольщиков. Должна ли вообще российская экономика предоставлять такие преференции этой отрасли? Поэтому сейчас идет дискуссия о том, как тут следует поступать.

Угольщики, с учетом всех экономических обстоятельств, включая падение цен на уголь, говорят, что уже работают на грани рентабельности. Другие варианты перевозки тоже не предлагают выхода, потому что там свои проблемы (например, атаки дронов на порт «Тамань», откуда, кстати, везти потом уголь морем в Китай тоже нехороший вариант). В общем, с началом СВО и введением антироссийских санкций цепочки поставок товаропроизводителей оказались разрушены либо вынужденно модифицированы таким образом, что угольщики остаются в убытке.

Все понимают, что угольная отрасль в России – один из крупнейших работодателей, и есть регионы, где она является системообразующей. А что с этим делать, неясно. Ведь если настоять на продолжении работы ранее действовавшей схемы со скидками на перевозку угля, то РЖД придется отказаться от своих инвестпрограмм и расширения железных дорог. А они нужны для всех отраслей. А если предположить, что государство напрямую что-то будет компенсировать угольщикам, возникает вопрос, как можно взять довольно заметную сумму из бюджета? У нас там сейчас лишних денег нет.

В общем, пока выглядит так, словно куда ни кинь, всюду клин. Посмотрим, как будут выходить из этой ситуации.

Эксперт Александр Соломахин рассуждает о том, что дефицит бюджета в 2024-2026 годах не превысит 1% ВВП:

Каждый федеральный министр, и даже муниципальный чиновник обязан излучать оптимизм и уверенность в светлом будущем. В слова «Если ценовая ситуация как сегодня сохранится, то ФНБ будет пополняться и мы будем устойчиво иметь бюджетный дефицит в пределах 1% [ВВП]» самым главным является «если ценовая ситуация как сегодня сохранится».

Во-первых, непонятно, что министр имел в виду, говоря о «ценовой ситуации»? Есть цены на внутреннем и на внешнем рынке, и любое изменение «ценовой ситуации» на нем существенно влияет на наполняемость бюджета России, а стало быть, и на дефицит бюджета. Во-вторых, есть понятие «политической ситуации», которая тоже существенно влияет на цены, за примерами можно далеко не ходить. Можно еще отметить растущую ставку рефинансирования и таргетирование инфляции госпожой Набиуллиной, которая не даст сильно разогнаться нашей экономике, по причине отсутствия дешевых кредитов.

Все это в совокупности существенно разгоняет инфляционные ожидания. Так что оснований для оптимизма в бюджетной сфере в 2024-2026 годах в нашей стране я особо не вижу. Хотя, конечно, почему бы не радоваться федеральному чиновнику, ведь сегодня «ценовая ситуация» такова, что цены растут, а значит, и отчисления в бюджет тоже будут расти. Поэтому, видимо, кажется, что этой ситуации бюджетного дефицита в принципе быть не может.

Однако бюджетный процесс — это не только сбор налогов при высоких ценах, но и затраты, которые несут не только граждане, но и государство.

Эксперт Александр Разуваев рассуждает о том, что рублю спрогнозировали укрепление до 90 за доллар:

Несмотря на то, что цены на нефть несколько снизились, обязательная продажа валюты экспортерами и ожидания дальнейшего повышения ключевой ставки ЦБ (некоторые коллеги ожидают ее подъема даже до 17%) ведут к тому, что рубль укрепляется.

Агентство Bloomberg писало, что до президентских выборов рубль достигнет уровня 80 рублей за доллар, и я с ним солидарен. Но, честно говоря, думаю, что рубль будет и потяжелее. Курс рубля у нас – в значительной степени момент политический, и власти обращают на него большое внимание.

Конечно, укрепление рубля несколько снижает инфляцию, но я все равно думаю, что она будет на уровне 7-8% по итогам года. Я согласен с ЦБ, что пик ее придется на весну будущего года. Потом инфляция начнет снижаться, и Банк России начнет снижать ключевую ставку.

Каким будет курс рубля после президентских выборов, сказать достаточно сложно. Я думаю, очень многое будет зависеть от геополитики, от процентной политики ЦБ и от цен на нефть.

Если говорить о рынке акций, то укрепление рубля, конечно, бьет по индексу Мосбиржи, бьет по экспортерам. Соответственно, интересны компании неэкспортного сектора. Это, прежде всего, Сбер (у него рекордная прибыль, рекордные дивиденды), информационные технологии – например, Positive Technologies (четвертый квартал у них должен быть очень сильным).

Мне еще нравятся бумаги «Интер РАО» – у компании есть значительный объем денежных средств на балансе и депозитах, а рост ставки означает увеличение ее доходов.