Эксперт Дмитрий Ломсадзе рассуждает о том, что Счетная палата раскритиковала исполнение программ развития бедных регионов:

Дело в том, что контрольно-счетное ведомство, которое осуществляет проверку, берет на себя еще функции оценки эффективности использования выделяемых бюджетных средств. И вот здесь возникает некое противоречие, потому что критерий эффективности и сами показатели эффективности разрабатывает Министерство экономического развития, и внутренний самоконтроль, который существует в Минэке, говорит о том, что вроде бы все у них хорошо по выполнению достигнутых показателей.

В то же время, когда Контрольно-счетная палата занимается оценкой эффективности, она выдвигает довольно жесткие требования соблюдения поставленных задач и расходования выделенных средств. И выявляет это несовпадение с показателями Минэка: потраченные средства не привели к тому, что должны быть получены соответствующие параметры обеспечения роста социально-экономического развития отстающих регионов.
То есть эти показатели не выполнены существенно, на 36 процентов.

Значит, это говорит о том, что в внутренний самоконтроль ведомств без внешнего участия иногда, в общем-то, довольно лукавый, обманчивый и самоуспокоительный. На самом деле такие результаты не удовлетворяют в целом государственные задачи, которые поставлены перед этими регионами в части выполнения обязательств по достижению необходимых показателей социально-экономического развития.

Мне кажется, более справедливая оценка все-таки за Контрольно-счетной палатой в этой части, и Минэк напрасно пытается как-то доказать обратное. Поэтому, подводя итог, можно говорить о том, что обязательно должен быть внешний арбитр по оценке ситуации.

И здесь роль Контрольно-счетной палаты нельзя недооценивать. Необходимо очень внимательно и ответственно подойти к результатам, которые она доложила по исполнению индивидуальных программ развития этих территорий.

Эксперт Павел Салин рассуждает о том, что Матвиенко включила 32 сенаторов в «зону риска» в связи с региональными выборами:

Что касается сменяемости сенаторов, то появление этого вопроса в информационной повестке, скорее всего, объясняется летней паузой и нежеланием власти привлекать большое внимание к реально происходящим кадровым процессам. Совсем не привлекать это внимание невозможно, потому что сообщения о масштабной чистке элиты доминируют в СМИ, но власть хочет, чтобы по крайней мере внимание политического класса и политически активного населения не слишком концентрировалось на этом.

Потому что масштабы кадровой чистки, которая сейчас происходит через аресты и не только, гораздо больше, чем может казаться по информационным сообщениям. Просто аресты чиновников и сотрудников госкомпаний попадают в СМИ (хоть и далеко не все аресты), а добровольно-принудительные увольнения не попадают вовсе. Но этот процесс и есть реальная кадровая политика. А то, что касается ротации сенаторского корпуса, – имитационная кадровая политика.

Да, с одной стороны ротация сенаторов действительно происходит: мы видим, что с подачи власти в течение последнего месяца в некоторых СМИ вбрасывается информация о том, что один сенатор не сохранит свой пост, другой переместится куда-либо, а еще в Совете Федерации появится новые сенаторы. Но эта информация для понимания сути политического процесса бесполезна.

Совет Федерации – не орган, куда осуществляется кадровый отбор, как в силовые структуры или гражданские ведомства. Это просто конгломерат представителей элиты, более или менее влиятельных, которые на своем уровне – кто на региональном, кто на федеральном – договариваются, что получат это место. А с госпожой Матвиенко это в лучшем случае согласовывают, а то и ставят перед фактом. И она, понимая свое положение в системе принятия решений, против этого не возражает.

В общем, тема ротации сенаторского корпуса, скорее всего, возникла на фоне новостей, который вбрасываются в СМИ, в том числе и в деловых, в последние месяц-полтора. Это объясняется отсутствием реально интересных кадровых тем, которые могла бы предлагать власть в информационном поле, и ее нежеланием привлекать излишнее внимание к реальной кадровой ротации, которая сейчас идет если не по всей стране, то в значительной части регионов.

Ротация, судя по всему, скоро дойдет до федерального уровня, и это тоже будет реальная политика. Но власти удобнее, чтобы политические классы и особенно политические активные слои населения не интересовались этим, и потому им предлагаются имитационные темы, формально имеющие отношение к ротации кадров на федеральном уровне (а по сути – не имеющие ни этого отношения, ни особого значения).

Теперь о президентской квоте с Совете Федерации. Вот она как раз имеет отношение к реально происходящим сейчас кадровым процессам, в том числе и на федеральном уровне. Использование этой квоты ожидается в ближайшее время – в рамках схемы по выстраиванию новой системы сдержек и противовесов. Будут идти масштабные перестановки, и президентская квота в Совфеде – это один из балансиров этой системы перестановок.

Они планировались давно (именно поэтому президентская квота была расширена), но по ряду причин несколько лет откладывалось. А сейчас уже откладывать нельзя – сейчас мы вплотную подошли к этим решениям, и первая стадия ротации уже началась в виде региональных чисток. Так что президентская квота в Совете Федерации станет одним из элементов очень сложного кадрового уравнения. Элементом далеко не главным и даже, может быть, не второстепенным, а третьестепенным.

Туда будут отправлять: кого-то – на почетную пенсию, кого-то – на синекуру, а кого-то – как бы в резерв, если ему пока либо уже не нашлось места в новых кадровых раскладах. И решать, кого туда отправить, будет принимать не госпожа Матвиенко – это за пределами ее компетенции. Она понимает, что за эти пределы ни в коем случае нельзя выходить, поэтому эту тему даже на уровне риторики старательно обходит.

А ведь наполнение президентской квоты будет коррелировать с ходом реальных кадровых процессов в федеральной элите. И это – самый интересный аспект кадрового обновления Совета Федерации. Но, повторю, этот аспект (наверное, единственный имеющий отношение к реальной аппаратно-кадровой политике в России), тщательно обходится стороной. А на первый план выводят технические моменты по замене тех или иных сенаторов и количественным показателям их сменяемости.

Хотя тут интерес могли бы представлять не цифры, а конкретные персоны, а количественные показатели сменяемости, наверное, интересны лишь самим сенаторам и кандидатам в этот орган.

Эксперт Александр Андони рассуждает о том, что красноярские депутаты в суде оспаривают ликвидацию поселков и слияние районов:

Сложившаяся вокруг оспаривания муниципальной реформы в Красноярском крае ситуация ярко иллюстрирует политическую динамику текущего момента.

У инициаторов подобных исков действительно есть юридическое право оспаривать решения законодательных органов, равно как у любого гражданина. Возможность обращаться в суд – элемент демократического процесса.

Однако, если рассматривать происходящее в контексте политического процесса, основной целью подобных обращений я считаю начало избирательных кампаний. Инициаторы стремятся сформировать информационную повестку в новых административных образованиях и включить этот конфликт в свои предвыборные платформы.

Аргументы об утрате самостоятельности муниципалитетов и игнорировании мнения жителей, скорее всего, будут востребованы среди определенной части избирателей. Так что нет ничего удивительного в том, что оппозиционные кандидаты могут выдвигать подобные тезисы, апеллируя к, скажем так, ностальгии по старой системе административно-территориального устройства. Это становится популярной «точкой сборки» протестного электората сразу в нескольких регионах страны.

В долгосрочной перспективе теоретически возможно и возвращение к прежней системе, однако в реальности на сегодняшний день такой сценарий маловероятен. Даже несмотря на то, что отдельные федеральные администраторы публично заявляют о необходимости учитывать мнение граждан, уступки «на местах» рассматриваются властями как проявление непредсказуемости и политической слабости.

Властные структуры не склонны рисковать стабильностью системы ради локальных уступок, поскольку такие прецеденты считаются нежелательными и непредсказуемыми с точки зрения политической управляемости.

Эксперт Илья Гращенков рассуждает о том, что Путин уволил Старовойта с поста главы Минтранса:

Я уже говорил о том, что Андрей Никитин входит в топ ожидаемых преемников, потому что он был неожиданно снят с Новгородской области и передвинут в Минтранс, хотя ранее, в общем-то, к этой отрасли отношения не имел. То есть понятно, что это новая кандидатура от президента, которая, с одной стороны, вызовет омоложение в отрасли, с другой стороны, она далека от финансово-промышленных групп, которые до этого занимались транспортно-дорожным хозяйством и транспортной отраслью.

Мы видим, что сейчас ключевыми темами являются беспилотники, искусственный интеллект, новые технологии. Никитин долгое время возглавлял Агентство стратегических инициатив, занимался как раз внедрением новых практик. Я думаю, что для Путина это как раз такой человек, который может серьезно омолодить отрасль, и, с другой стороны, действительно он удален от тех бенефицаров, которые, в общем-то, и довели ее до нынешнего состояния.

В отрасли в настоящее время проблем достаточно много. Это проблемы в авиационной сфере, в частности, низкие показатели в авиастроении, вагонные и логистические коллапсы в железнодорожной сфере. Таким образом перед Никитиным — много вызовов, ему придется отрасль переформатировать.

Что касается бывшего руководителя Минтранса и бывшего губернатора Старовойта, то вопрос в том, как он вообще оказался в кресле министра. До этого он, в принципе, возглавлял долгое время агентство дорожного строительства, но дорожное строительство и транспорт — разные вещи. Видимо, при назначении учитывался прежний опыт, но эта логика, как мы видим, на практике сработала негативно.

И хотя будущий министр тоже пришел из региональной политики, но, тем не менее, здесь, мне кажется, ставка сделана на молодость и инновации.

Эксперт Константин Калачев рассуждает о том, что в переизбрании Зюганова на ближайшем съезде коммунисты не сомневаются:

Если говорить о возможной смене названия КПРФ, которое может произойти на съезде, то мне конструкция «Политическая партия КПРФ – Коммунистическая партия Российской Федерации» кажется очень тяжеловесной. Не понимаю, что мешало просто остаться «Коммунистической партией Российской Федерации» – и в скобочках «КПРФ». Но, видимо, надо показывать, что партия не стоит на месте и ее лучшие умы думают над тем, какие технологии можно использовать для привлечения избирателей.

В конце концов, это какой-никакой, а информационный повод: все об этом напишут, все расскажут и на пустом месте индекс цитируемости вырастет. А в целом (хотя я с уважением отношусь к Сергею Обухову – секретарю ЦК КПРФ, который там занимается аналитикой) я полагаю, что фокус-группы по этому вопросу провалились. Хотя какие-то рациональные основания для изменения названия есть – ведь в отсутствие других новостей от КПРФ это тоже неплохая новость. Особенно если учесть, что лидер КПРФ остается прежним.

А как тогда что-то поменять, ничего не меняя? Как изобразить перемены? Да очень просто: сделать двойное название и создать новый партийный орган – Высший совет, своего рода аналог Госсовета или Совета старейшин, в котором будут уважаемые советские и российские деятели 1940-1950-х годов рождения, обладающие большим авторитетом. Опять же, раздача статусов для партийцев со стажем, которым нашлось место в органах управления, – это способ укрепить позиции Зюганова.

Главное же – то, что Зюганов является бессменным лидером партии, и пока он жив, вопроса со сменой лидера не стоит. А для того, чтобы КПРФ реально стала восприниматься иначе, для ее имиджевого перепозиционирования смена лидера была бы, наверное, нужна и актуальна. Но – не время, коней на переправе не меняют, и так далее. Сейчас главная задача – выживание партии, и Геннадий Андреевич эту задачу успешно решает. А о развитии партии пусть думают следующие поколения, уже после Зюганова. По-моему, вопрос стоит таким образом.

Правда, если коней не менять, условная переправа будет вечной. Но, опять же, от добра добра не ищут. Если, скажем, поменять Зюганова на Афонина, наверное, это не усилит КПРФ. А другие фигуры вряд ли пройдут согласование. В общем, ситуация у КПРФ патовая. Будем ждать, что произойдет дальше. Ведь партия становится настоящей лишь тогда, когда переживает своего основателя и первого лидера. Конечно, можно вести российских коммунистов на выборы не от Зюганова, а, скажем, от Полозкова. Но та партия была запрещена, а Зюганов как бы создавал новую. Так что остается только смотреть, как, словно шагреневая кожа, сжимается КПРФ.

И я полагаю, что прогнозы по поводу того, что ЛДПР будет второй на выборах в Госдуму, скорее всего, оправдаются.

Эксперт Антон Ершов рассуждает о том, что Мишустин поручил определить показатели качества интернета и сотовой связи:

Во всем мире государства регулярно оценивают качество связи, скорости интернета и удовлетворенность пользователей — это важная часть цифровой трансформации. Такие замеры помогают не только определить слабые места в инфраструктуре, но и выстраивать долгосрочную политику в области телекоммуникаций и цифрового неравенства.

Что касается поддержки отечественного телеком-оборудования, это уже менее универсальная практика. Лишь немногие страны имеют собственную элементную базу и крупные IT-компании, способные заменить зарубежные решения.

Поэтому такие меры чаще встречаются в странах, ориентированных на технологический суверенитет. Это Китай, Индия и Иран. Россия идет схожим путем, но при этом важно, чтобы локализация не стала самоцелью. Главное — качество, доступность и открытость технологий для пользователей.

Эксперт Илья Гращенков рассуждает о том, что парламент Алтая рассмотрит законопроект о реформе МСУ на фоне протестов:

Здесь концептуально важно, как Кремль и федеральная власть вообще видят устройство России. Кремль его уже несколько лет подчеркнуто видит в качестве одноуровневой системы, вертикали власти. В ней президент является шефом для губернаторов, губернатор является шефом для мэров и глав муниципалитетов.

В России сложилась система вертикального распределения средств: всего несколько регионов что-то зарабатывают, а остальные средства получают, но не зарабатывают; плюс малый и средний бизнес не являются основой российской экономики – ею являются крупные бизнесы, сырьевой экспорт.

В этой системе говорить о самостоятельности регионов, тем более муниципалитетов, федеральная власть считает неправильным. По ее мнению, раз уж деньги распределяются, пусть распределяются по вертикали. Это логичная схема – не очень прогрессивная, но в целом рабочая.

В 1990-е годы предполагалось, что Россия пойдет по западному пути: сложится большая прослойка местного бизнеса, который будет платить налоги, а собирать их будут муниципальные власти. Они же будут вкладывать (или не вкладывать) средства в развитие территории. Считалось, что для этого нужно сформировать политическую прослойку, которая будет представлена в городских и муниципальных советах.

Это привело к тому, что на свой кусок пирога, когда губернатору приходят деньги, стали претендовать различные муниципалитеты.

Это отчетливо видно в СФО. Так, Новосибирская область представляет собой город-миллионник, окруженный деревнями и небольшими городами. Понятно, что львиная доля условного пирога приходится именно на муниципалитеты. В результате вес губернатора здесь гораздо меньше, чем вес главы города. Поэтому сейчас происходит перераспределение полномочий, передача их губернатору. И чем меньше муниципалитеты, тем меньше к ним внимания. Их хотят больше грузить работой, но давать меньше полномочий – что ввиду централизации власти логично.

Что до Республики Алтай, ситуация в ней не уникальна. В Республике Хакасия, в Новокузнецкой, Кемерской областях, в Красноярском крае – во всех регионах Сибири наблюдаются похожие тенденции: власть реформу проводит, мэры выступают против. Они хотят сохранить контроль над финансами. А губернаторы-ставленники Кремля переламывают мэров через колено и выстраивают одноуровневую систему.

Должны ли губернаторы объяснять это населению? Оно оставлено за скобками, поскольку организация муниципального управления слишком сложна для понимания простым гражданином, в представлении которого вся власть – это какой-то один кабинет. Что президент, что депутат Госдумы, что министр, что мэр, что губернатор – все это власть, в которой простой человек не видит разницы. 

Поэтому традиционно считается, что такая мелочь, как организации муниципальной власти, людей волнует мало. А если это так, то возникает вопрос: действительно ли люди выходят на улицы и собираются протестовать, требуя отставки губернатора, или просто являются средством выражения недовольства, которое через них проецируют те самые муниципальные власти?

Ответить на этот вопрос сложно. Может быть, если людям разъяснят, в чем теперь неудобства организации публичной власти, они будут готовы выходить на улицы. Но также рискну предположить, что это может быть следствием борьбы муниципалитетов за свое сохранение, борьбы муниципальных руководителей, привлекающих общественные организации и другие элементы общества, с которыми у них есть контакт, для своей защиты.

Муниципальная власть не хочет идти на диалог, понимая, что главная задача у нее одна – сохранить действующую структуру. Что же в этой ситуации могут сделать губернаторы? Побыстрее провести реформу и ждать, что люди забудут об этом, как забыли другие неприятные реформы (отмену прямых выборов мэров, повышение пенсионного возраста, например). Скорее всего, реформу МСУ забудут гораздо быстрее, чем эти нарративы.

Эксперт Александр Андони рассуждает о том, что парламент Алтая рассмотрит законопроект о реформе МСУ на фоне протестов:

В реформе местного самоуправления в Республике Алтай я вижу типичные риски поспешного административного вмешательства. Несмотря на то, что изменения формально соответствуют федеральному закону, региональные власти не смогли нащупать запрос на подобные изменения или же объяснить жителям и местным элитам необходимость ликвидации поселенческого уровня.

Это закономерно вызвало недовольство в обществе.

В Алтае исторически сложилась двухуровневая система местного самоуправления, которая обеспечивала баланс интересов и определенную автономию местных сообществ. Резкое упразднение этой системы нарушает сложившиеся социальные и политические балансы, лишает многих местных лидеров статуса и усиливает конфликты.

На мой взгляд, любые резкие реформы, проведенные без изучения среза общественного мнения и без оглядки на него, создают дополнительные электоральные риски для инициаторов изменений, особенно накануне будущих выборов.

Опыт Алтая в очередной раз наглядно показал, что реформы системы местного самоуправления требуют индивидуального подхода, глубокого анализа и широкой разъяснительной работы. В противном случае они могут привести к росту недоверия к региональным властям.

Эксперт Антон Чаблин рассуждает о том, что к «дашборду губернаторов» подключены 43 региона:

Звучит красиво, можно сказать, по-зумерски — «дашборд губернатора». Но по факту мало чем отличается от точно такой же системы оценки работы, которая была еще в 1964-1965 годы — во время брежневско-косыгинской системы госуправления. Именно тогда внедрили (точнее, вернули) систему персональной оценки работы отдельных чиновников, причем по всей вертикали власти, от всесоюзных министерств до райкомов. Просто сейчас все то же самое происходит на новом технологическом уровне: вместо бумажных отчетов, которые отправляли в Москву, вместо телефонограмм и фельдъегерей — ГАС «Управление».

Так что я понимаю как энтузиазм федерального центра, так и вполне обоснованные опасения у представителей регионов. Все то же самое, как было в середине 1960-х годов, когда, собственно, и появилась именно та советская номенклатура, наследником которой и является отчасти современная — как бы не менялась технологическая оболочка.

Плюсы, конечно, есть. Система позволяет в режиме реального времени отслеживать использование бюджетных средств, направленных из федерального центра, что способствует более эффективному контролю за их целевым расходованием. «Дашборд» предоставляет возможность мониторинга реализации нацпроектов в каждом регионе, выявляя проблемные места и позволяя оперативно принимать меры для их устранения.

Вроде как обещают, что все это стимулирует конкуренцию: наличие федеральных рейтингов и открытый доступ к информации об успехах и неудачах других регионов может стимулировать поиск лучших практик управления. Опять-таки, чем не социалистическое соревнование?

И минусы новой системе такие же, как были у брежневско-косыгинской системы. «Дашборд» может стать инструментом давления на губернаторов со стороны федерального центра, ограничивая их свободу действий и инициативу в решении региональных проблем.

Существует риск, что губернаторы будут больше сосредоточены на достижении формальных показателей, чем на реальном улучшении жизни людей в регионе. Обратная сторона соцсоревнований (историей проверено) — это приписки. И неважно, будут они бумажные или в ГАС.

В стремлении избежать «красных элементов» на дашборде региональные власти могут прибегать к искажению информации и манипулированию данными. Это в крови чиновников, а как пририсовать себе лишний «плюсик» — дело техники.

Но появился и минус, который в советское время представить не могли: внедрение и эффективное использование «дашборда» требует значительных инвестиций в IТ-инфраструктуру и обучение персонала. Кроме того, могут возникнуть проблемы с интеграцией данных из различных источников. Придется опять вручную вбивать?

Тут и самый главный минус — внедрение «дашборда» может привести к увеличению бюрократической нагрузки на региональные власти, требуя от них заполнения многочисленных отчетов и форм. И неважно, будет ли это заполняться быстро, нажатием кнопки, или, как прежде, медленно — шариковой ручкой на бумажке.

Эксперт Илья Гращенков рассуждает о том, что парламент Хакасии ликвидировал сельские поселения против воли главы республики:

Это понятная история. Муниципальная реформа в России сейчас идет по пути, так скажем, окончательной донастройки вертикали власти. То есть губернаторы теперь являются главными в регионе и главными в муниципальной власти. Фактически, муниципалитеты становятся отделами региональных правительств.

В принципе, для губернаторов это удобно – кроме таких глав регионов, как Коновалов, который опирается на глав муниципалитетов, потому что именно они сегодня являются его ресурсной базой. Ведь он отставил их права быть самостоятельными и независимыми.

Очевидно, что параллельная ветвь власти, действующей в Республике Хакасия во главе с региональным парламентом и председателем Верховного Совета Республики Сергеем Соколом, приводит систему управления в соответствие с пожеланиями федерального руководства, то есть доводит муниципальную реформу до конца. И губернатор тут никак помешать не может.

Так что парламент ликвидировал сельские поселения. А что может с этим сделать губернатор? Он и так сейчас находится в состоянии дожатия – не факт, что досидит до конца губернаторского срока.

Поэтому прокомментировать ситуацию можно следующим образом: муниципальная реформа в России дойдет до своего логического конца. Муниципалитеты, мэры и городские советы утратят свои полномочия, передадут их в заксобрания и губернаторам. Вертикаль власти в России станет более жесткой, но и ответственность за все теперь будут нести губернаторы.

То есть муниципалитеты останутся на уровне пространства двора, как в свое время говорилось. Это не хорошо и не плохо – это та реальность российского распределения бюджета, которая имеет место быть. Поскольку муниципалитеты сейчас толком ничего не зарабатывают, а только тратят, отношение к ним патерналистское. Мол, мы вам даем деньги – значит, мы должны политически и административно вами руководить.