Эксперт Александра Васильева рассуждает о том, что в РФ могут ввести штрафы за травлю в школе и интернете:

Откровенно говоря, это предложение в том виде, в котором внесено, выглядит скорее мерой пополнения бюджета, чем защиты пострадавших от травли. Правда, текст инициативы, если я верно понимаю, официально еще не опубликован, так что ориентироваться можно только на сведения из телеграм-канала фракции ЛДПР, которая эту идею выдвинула. Поэтому как инициатива будет выглядеть в формальном приближении, сказать нельзя.

Однако нужно отметить ряд общеизвестных моментов, которые имеют значение в этой истории. Так, в буллинге никогда не участвует один человек – этим занимается целое сообщество, группа (например, учебная группа, класс, а иногда даже и педагогический коллектив). Кроме того, проблема буллинга не решается наказанием в стиле «А мы тогда денег возьмем!», потому что буллинг как был, так и будет продолжаться. Просто его акторы перестанут делать то, что они делали, при свидетелях.

Наконец, штраф как наказание – это, конечно, здорово, но потерпевшему-то что от этого? Ему дадут денег на психологическую помощь? Его переведут в другую школу? Ему выплатят компенсацию морального вреда? Перед ним все извинятся и больше так не будут? Судя по формулировке предложения, чтобы все это получить, пострадавший по-прежнему будет вынужден долго и с неочевидными результатами судиться.

Поэтому в такой модели наказаний за буллинг мне видится скорее возможность для точечных злоупотреблений: например, можно будет пожаловаться на недоброжелателя и обвинить его в буллинге. Доказать, наверно, не получится, но, как говорится, «хоть крови попить». Давно известно, что снижение уровня буллинга связано с систематической работой коллективов – педагогических, трудовых и других, введением не формальной, а настоящей психологической помощи в них и прочими педагогическими методами в отношении коллективов в целом. При этом стороннее лицо, не входящее в коллектив (в широком смысле этим коллективом может быть и сетевое сообщество, одни члены которого травят другого), буллинг устроить не может.

Цель буллинга – создать невыносимые условия жизни его объекту. Таким образом, объект такой травли – всегда физическое лицо, вне зависимости от его профессионального и социального статуса. Но прежде всего, это – уязвимый и ограниченный в возможностях защиты субъект. Иначе говоря, буллинг – это всегда показатель нездоровых отношений в коллективе, а не фактическое поведение какого-то конкретного человека.

Отдельно удивляет внесение юридических лиц в категорию акторов буллинга. Как это должно выглядеть? ООО «Ромашка» осуществляет травлю гражданина Иванова? Или все же в ООО «Ромашка» есть субъекты (физические лица), которые такую травлю осуществляют? По-моему, актор в ситуации буллинга всегда является физическим лицом.

В общем, я бы сказала, что при предложенной формулировке понятие буллинга, с одной стороны, размывается. А с другой стороны, открывается возможность называть травлей любую систематическую критику любых действий кем угодно в отношении кого угодно. Так что, полагаю, инициатива требует более глубокой проработки. И она должна быть не точечной, а включенной в более широкий контекст поддерживающих и профилактических действий системного характера.

Эксперт Александра Васильева рассуждает о том, что товары 18+ начнут продавать на маркетплейсах по биометрии:

Проблема продажи товаров, имеющих возрастные ограничения, действительно ограничивает электронную коммерцию. Сложно определить, действительно ли покупатель продукции достиг того возраста, когда может ее потреблять.

В российском законодательстве к продукции, имеющей возрастные ограничения при реализации, относят спиртосодержащие напитки, табачную продукцию, книжную продукцию с соответствующей маркировкой, товары «для взрослых» и «энергетики» – напитки, предназначенные для повышения умственной и физической активности. При этом в соответствии со статьей 16 федерального закона №171 у нас запрещена продажа алкоголя дистанционным способом, а в соответствии со статьей 19 федерального закона №15 – и такая табачной продукции.

Нынешние модели маркетплейсов действительно не гарантируют, что продукция, предназначенная для потребления взрослыми, не будет передана несовершеннолетним. Ребенок, например, вполне может оплатить товар с карты родителей и получить его на пункте выдачи заказов без всяких уточнений со стороны работника пункта (хотя платформы, конечно, пытаются требовать предъявлять паспорт и т.д.)

Однако и биометрический способ оплаты покупок имеет свои недостатки, прежде всего связанные с безопасностью данных. Значительная часть пользователей не доверяет хранилищам персональных данных и не желает передавать их сторонним лицам, даже в государственные системы, потому что утечки возможны и из них. Поэтому очень сомнительно, что они захотят использовать биометрию при покупке определенных товаров, опасаясь, что сведения о покупках утратят конфиденциальность и станут доступны третьим лицам. Их такое новшество скорее отпугнет.

Пожалуй, единственное, что действительно сумело бы оживить е-коммерс с помощью введения биометрии – это разрешение на реализацию табачной и алкогольной продукции дистанционным способом. Но именно об этих категориях товаров речи не идет по понятным причинам. С продажей иных «взрослых» товаров маркетплейсы (как они сами, кажется, и считают) вполне справляются и другими способами.

Эксперт Александра Васильева рассуждает о том, что ВС разрешил менять назначение частных участков при новых генпланах:

Я не являюсь экспертом по земельному праву, но исходя из основных представлений о гражданских отношениях и о правах граждан, в том числе собственников, могу однозначно сказать, что такое судебное решение не является единственным в своем роде. Тем не менее, оно в значительной степени ухудшает положение собственников.

Статья 35 Конституции Российской Федерации гарантирует право частной собственности, которая охраняется законом. Под правом собственности при этом подразумевается владение, пользование и распоряжение имуществом. Эти три компонента, три части права собственности предполагают, что собственность находится в вашем ведении и вы можете пользоваться ею неограниченно, если не причиняете вреда другим лицам.

То есть, если у меня есть, к примеру, телевизор, я могу его смотреть, а могу использовать в качестве элемента декора. И никто меня не может принудить пользоваться им как-то иначе, даже если другим это кажется неправильным или странным. И, наконец, распоряжение предполагает, что мы определяем юридическую судьбу вещи. Вот это определение юридической судьбы и ставит под вопрос подобные судебные решения.

Долгосрочное владение землей (а ею люди предпочитают владеть долгосрочно) в том числе предполагает планирование. То есть, распоряжаясь ресурсом, мы планируем его как-то использовать в будущем. И в этом в данной ситуации заключается вся проблема. Да, земля как вид собственности обладает особенностями, которые являются предметом земельного права. Но решение суда и его разъяснение говорит о том, что в отношении земли мы как собственники не можем осуществлять самостоятельного долгосрочного планирования, исходя из положения, которое есть на настоящий момент.

В этом смысле разъяснение смотрится как нечто, подрывающее положение собственника, хотя суд и указывает, что собственник может по-прежнему распоряжаться имуществом, которое у него на этой земле имеется, и распоряжаться самим участком. То есть никто недвижимость из собственности не забирает. Возможно, собственникам в таком случае нужно посмотреть на пункт 3 статьи 35 Конституции РФ, оговаривающий, что принудительное отчуждение имущества для государственных нужд может быть произведено только при условии возмещения.

Правда, тут речь не идет о принудительном отчуждении – речь идет о ситуации, когда имущество имеется у вас в собственности, но вы не можете использовать его запланированным образом. В общем, в своем нынешнем виде все это смотрится довольно грустно для собственников. Вероятно, им придется изучать варианты возмещения убытков, которые у них в такой ситуации возникнут. Но это – во многом вопрос судебной практики и того, каким образом компенсации вообще могут быть получены. Поэтому решение суда в этой истории настораживает.

Эксперт Александра Васильева рассуждает о том, что в Госдуме создана рабочая группа по регулированию искусственного интеллекта:

Искусственный интеллект – действительно совершенно не отрегулированный правом инструмент. Да, правовое регулирование деятельности разработчиков программного обеспечения и статус самого программного обеспечения более или менее определены и относятся к области интеллектуальных прав. В соответствии с законодательством об интеллектуальных правах у ПО есть автор, есть границы распространения и установленная принадлежность результатов использования такого софта (к ним, например, относятся всем известные границы использования платных и бесплатных версий программ).

Однако всем понятно, что результаты «труда» искусственного интеллекта значительно превосходят результаты использования любого другого программного обеспечения. Неискушенный пользователь в настоящее время иногда даже не подозревает, что изображение или видео созданы нейросетью, а не человеком, настолько результат близок к творчеству в человеческом понимании. И авторское право тут – только один из аспектов проблемы.

Мы прекрасно знаем, что алгоритмы ИИ уже заменили значительное количество работников-людей – это сделали чат-боты, алгоритмы анализа больших данных, алгоритмы одобрения кредитов, даже «электронное правосудие». Да-да, значительная часть мелких нарушений фиксируется и наказывается штрафами автоматически.

Естественно, там, где применяют ИИ, не обходится и без ошибок. А иногда нейросети, обучающиеся на больших данных, научаются, например, предвзятости, национализму, расизму. Возникает вопрос: кто же тогда в ответе за решения ИИ, пользователь или разработчик? Или они делят ответственность между собой?

Кроме того, как и любой новый мощный инструмент воздействия на реальность, искусственный интеллект в руках мошенников способен наносить (и уже наносит) серьезный ущерб конкретным людям, отдающим «Тому Хэнксу на лечение» последние накопления. Такого рода истории уже широко известны.

Все это – проблемы, решение которых найдется рано или поздно. Но лучше бы, чтобы это случилось как можно раньше. Правда, очертания такого решения еще не видны. Так что разработка соответствующих законопроектов нам точно потребуется.

Эксперт Александра Васильева рассуждает о том, что работа медиаторов в социальной сфере потребует дополнительной квалификации:

Процедура медиации действительно не пользуется популярностью, хотя существует как закрепленное законом понятие больше десяти лет. Причин этому, по всей видимости, несколько, и каждая из них работает на общий эффект.

Во-первых, этот способ досудебного урегулирования споров (и вообще урегулирования споров, безотносительно дальнейших судебных разбирательств) в большинстве случаев гражданам попросту неизвестен. Во-вторых, услуга является большей частью платной, а каких-то существенных выгод сторонам, по их мнению, не приносит.

В-третьих, далеко не во всех сферах медиаторы действительно в силах помочь из-за отсутствия профильного образования и понимания особенностей того вида деятельности, в котором возник спор. Наконец, медиация не является обязательной досудебной процедурой. Для некоторых видов судебных споров обязательность соблюдения досудебной процедуры действительно установлена, но это направление претензии, а не медиация.

Вообще же целью введения процедуры было уменьшение нагрузки на судебные органы. Этого, как мы видим, не случилось – по вполне объективным причинам. Предложенная инициатива связана с попыткой снять одну из этих причин и на первый взгляд выглядит очень неплохо.

Медиация в социальной сфере, возможно, как раз могла бы снять часть конфликтов, позволив участникам прийти к взаимовыгодному решению возникшей проблемы. Например, медиатор способен помочь сделать развод родителей менее травматичным для детей.

Опять же, споры в медицинской сфере довольно часто могли бы и не доводиться до суда, не расходовать время, деньги, нервы пациентов и медиков… Что же касается медиации в образовательной сфере, то, боюсь, образованию не хватает прежде всего педагогов-психологов и служб поддержки обучающихся, а не медиаторов.

В общем, инициатива выглядит неплохо, но вряд ли на деле повысит интерес к процедуре.

Эксперт Александра Васильева рассуждает о том, что к профилактике школьного буллинга могут привлечь полицию и службы медиации:

Проблему буллинга в школах следует рассматривать прежде всего с педагогической и психологической точки зрения. Каждый педагог так или иначе сталкивается в своей практике с ситуациями, когда в группе или классе появляется ученик, который «никому не нравится». Однако выходы из этой ситуации педагоги находят разные, и не всегда это выходы туда, куда следует.

Буллинг не означает, что с конкретным обучающимся что-то не так. Самый прекрасный и идеальный человек может однажды обнаружить себя в ситуации травли. В современных науках существует представление, что буллинг – это результат больших психологических проблем внутри коллектива. Это только кажется, что беда – в конкретном человеке. На самом деле она заключается в нездоровом напряжении, сложившемся в группе и часто выплескивающемся за ее пределы.

Известно, что иногда в буллинге принимают участие не только школьники, но и взрослые: педагоги, персонал учебного заведения. И буллинг означает, что не один, а все ученики этого коллектива чувствуют себя незащищенно и неуверенно и каждый из них находится в стрессе.

Поэтому способом снижения напряженности будет вовсе не наказание. Борьба с буллингом предполагает много внимательной и чуткой работы всего педагогического сообщества учебного заведения и, прежде всего, психологическую поддержку участников ситуации, потому что буллинг травмирует и жертву, и тех, кто является акторами травли.

Насколько в этой ситуации могут помочь механизмы привлечения правоохранительных органов, сложный вопрос. Мыслится, что если будет иметь место нарушение прав граждан, то правоохранительные органы обязаны вмешаться в любом случае, буллинг это или нет. Но могут ли они прекратить саму ситуацию буллинга? По-моему, нет, потому что у них нет и должно быть функции психологической и педагогической поддержки.

Что же касается медиации, то, кажется, этот механизм лучше применим в ситуациях, когда дело действительно может решиться переговорами и нахождением точек взаимного удовлетворения. В буллинге взаимовыгодных способов договориться нет — кроме как выйти из ситуации буллинга. А для этого нужны педагоги и психологи.

Эксперт Александра Васильева рассуждает о том, что власти ужесточат наказание за слив закрытых данных банков и таможни:

Есть общая юридическая теория, которая заключается в том, что ужесточение наказания в качестве меры предотвращения противоправных деяний работает только до определенного (и очень небольшого) предела. А дальше можно хоть смертную казнь вводить – людей это не останавливает. Потому что человек, даже зная, чем ему это грозит, все равно думает, что уж он-то точно не попадется.

Очевидно, что кроме мер, касающихся введения и ужесточения наказания, хорошо бы было изучать обстоятельства и условия, к приводящие к преступлению, и вырабатывать и иные способы его предотвращения.

Случаи утечки (слива) данных в этом смысле уникально сложны, в них сошлись несколько обстоятельств. Во-первых, если некие данные хранятся в электронном виде, то всегда есть возможность их взлома, с одной стороны, а с другой стороны – есть вероятность того, что сама база данных по какой-то причине окажется повреждена тем или иным образом.

Во-вторых, в сфере обработки данных задействовано большое количество работников, что затрудняет контроль за доступом к информации. В-третьих, слив ее из баз данных долгое время может оставаться незамеченным субъектами этих персональных данных: люди, ставшие жертвами подобных противоправных деяний, чаще всего даже не догадываются, кем и в какой момент их данные были переданы и использованы в противоправных целях.

Итак, само по себе ужесточение наказания не повлечет за собой сокращение числа такого рода преступлений. Однако предложить какие-либо принципиально новые методы защиты данных специалисты, работающие в этой сфере, по всей видимости, пока не могут. А общественный запрос на некие изменения в этом вопросе, очевидно, существует.

Поэтому пока что в рамках законотворчества просматривается только путь усиления наказания.

Эксперт Александра Васильева рассуждает о том, что в Госдуму внесен проект об уголовном преследовании за незаконную регистрацию ИП:

Такого рода правонарушения – например, незаконное создание юридических лиц, незаконная банковская деятельность и так далее – относятся к сфере экономических преступлений. Эти преступления представляют собой особую группу, потому что обычно не причиняют вреда жизни и здоровью человека, то есть по общему правилу не являются насильственными.

В современном обществе в целом доля ненасильственных преступлений растет, а насильственных – снижается. Грубо говоря, теперь проще заработать деньги, занимаясь незаконной организацией азартных игр (например, через интернет), чем грабя граждан в темных переулках. Проще, быстрее, безопаснее. Поэтому именно такие преступления теперь наносят основной ущерб экономике государства и карманам людей.

Общей тенденцией в уголовном праве развитых стран становится отказ от наказаний, связанных с лишением свободы, за экономические преступления, если те не повлекли за собой тяжких последствий. Считается, что тяжесть наказания должна быть соразмерна совершенному деянию, а современный тренд на гуманизацию требует как можно меньше изолировать и исключать из общества, поскольку это порождает дополнительные трудности, связанные с ресоциализацией «отсидевших».

Поэтому введение уголовной ответственности за незаконную регистрацию индивидуального предпринимателя – логичное продолжение общей тенденции в законодательстве. Тем более, что практика регистрации ИП на подставных лиц (например, студентов, людей с низким доходом и т.д.) в последние годы крайне распространилась.

Исполнитель по такой схеме получает какую-то сумму денег на руки, а дальше и не знает толком, что творится с «его» предпринимательством. Нужно отметить, что чаще всего такие подставные лица нередко вообще не имеют представления о том, что там с их данными и документами происходит, поскольку не они в этом деянии являются акторами. Следовательно, можно только приветствовать уточнение в тексте поправки понятия подставных лиц.

Среди них предлагается выделять тех, кто был введен в заблуждение или не знал, что был зарегистрирован в качестве ИП. Однако насчет «реальных сроков» лишения свободы, на мой взгляд, следовало бы еще подумать (может, уточнить формулировки). Без этого такой подход, как мне кажется, не будет способствовать снижению числа подобных преступлений, но может привести к криминальной социализации тех, кто в такой среде еще социализован не был. А это будет означать повышение числа криминальных рецидивов.

Эксперт Александра Васильева рассуждает о том, что россияне стали больше ценить право частной собственности:

На самом деле признание гражданами права собственности как отдельной политико-правовой ценности – важный шаг на пути к гражданскому обществу. В некоторых теориях права вообще считается, что существование развитого гражданского общества невозможно без признания незыблемости и неотъемлемости собственности. По сути, если гражданину нечего терять, то он и не гражданин, поскольку не выбирает те политические поведенческие стратегии, которые характерны для правового государства.

Право собственности – краеугольный камень стабильного правового режима, представление о том, что внезапно не может так случиться, что «придут и всё отнимут». Оно дает возможность планировать развитие и строить долгосрочные экономические стратегии (например, на 20 или даже 100 лет), включая в них не только свое будущее, но и будущее детей и внуков. Оно также позволяет вкладываться в развитие человеческого капитала и в целом повышает общественное доверие, а также снижает атомизацию общества.

Если человек верит, что у него ничего не отнимут и даже защитят в случае нужды, то ему не нужно использовать какие-то «серые схемы» и создавать заслоны (что само по себе отнимает силы и ресурсы) – и он может спокойно развиваться в профессиональном, личностном и экономическом смысле. И то, что граждане России стали ценить право собственности выше, чем прежде, говорит о об их желании правовой стабильности и готовности в нее вкладываться.

Эксперт Александра Васильева рассуждает о том, что «Яндекс» разработал этический кодекс для работы с синтезом речи:

Охрана голоса и внешности человека в России на настоящий момент, к сожалению, в законодательстве никак не закреплена – разве что в целях обработки персональных данных, то есть рассматривается как часть его биометрических данных и в связи с ними. Однако у этих составляющих есть компонент, относящийся к авторскому праву: образ и голос человека могут быть использованы для создания так называемых дипфейков.

Еще эти образ и голос могут выступать в качестве личных брендов и использоваться для формирования общественного мнения по тому или иному вопросу, то есть как инструмент маркетингового продвижения товара – если, например, принадлежат лидерам общественного мнения, известным личностям и т.д. Одновременно с вопросом об авторском праве на результаты интеллектуального труда, созданные с использованием голоса и внешности человека, возникает и вопрос этики такого использования.

Именно поэтому в Государственную думу еще в сентябре этого года был внесен законопроект №718834-8, в котором предлагается установить обязательность предоставления гражданином разрешения на обнародование и использование записи его голоса. Это касается и записи, которую создали с помощью технологий синтеза речи. А после смерти человека, о голосе которого идет речь, такое разрешение смогут дать его дети и супруг или супруга, а если их нет – родители.

Вообще в этой сфере отношений пока так много вопросов и проблем, что решить ее только принятием поправок в законы не получится. Необходимо встречное движение бизнесов, их принципиальное признание того, что использование голоса человека должно быть как минимум с ним согласовано. А еще такое использование должно быть этичным.

И, конечно, вопрос защиты этих данных от сторонних лиц – это вопрос, который на современном техническом уровне, кажется, в полной мере решен быть не может. Но похвально стремление корпораций хотя бы как-то его решать и двигаться в направлении разумности и цивилизованности.