Эксперт Дмитрий Лисицын рассуждает о том, что рыбопромышленники угрожают уволить сотрудников в случае изъятия прав на добычу рыбы и краба:

Перераспределение квот на добычу действительно приведет к сокращению рабочих мест – или, вернее, к перераспределению их. Дело в том, что в рыболовстве существует традиционный принцип, то есть долями на получение квот там владеют те же предприятия, которые владели ими ранее. Таким образом ряд предприятий традиционно получают свою долю от квот. А сейчас новые игроки на рынке пытаются перетянуть это не слишком-то широкое одеяло на себя.

Эти новые игроки подводят под свои действия как бы государственническую базу: их аргументация заключается в том, что государство может и должно получить больше от распределения квот, чем получало до сих пор. По версии новых игроков, их включение в процесс добычи как раз и позволит это сделать. Но это автоматически означает, что предприятия, которые работали на рынке ранее, получат меньше возможностей добывать рыбу и краба – и действительно не будут нуждаться в том количестве рабочих рук, в котором нуждались прежде.

Будет ли это именно сокращением рабочих мест, трудно сказать. Ведь ресурсы, которые предстоит добыть, никуда не денутся, кому-то все равно нужно будет добывать их, работать с ними. Другое дело, что все те предприятия, которые сейчас выступают против перераспределения квот, понесут довольно серьезные убытки. То есть они необязательно лишатся квот, но получение этих квот станет обходиться им куда дороже, чем раньше.

В целом я достаточно осторожно отношусь к той кампании, которую сейчас развернули традиционные рыбопромышленники. Но все-таки я скорее на их стороне, чем на стороне новых крупных игроков. Я все-таки думаю, что традиционный принцип правильно было бы соблюдать и далее. Может быть, если государству нужно получить дополнительные доходы и оно считает, что бизнес от этого не пострадает, можно было бы увеличить ставки сбора платежей за использование водно-биологических ресурсов.

Но ставить условием получения квот строительство судов – это уже совсем не рыночный подход. А рыночные механизмы, как правило, являются эффективными. Плюс выставлять квоты на аукцион, может быть, с точки зрения наполнения бюджета и правильно. Но это совершенно точно дестабилизирует отрасль. А этот процесс чаще всего ни к чему хорошему не приводит.

Эксперт Дмитрий Лисицын рассуждает о том, что расходы на изучение мерзлоты на Ямале вырастут в четыре раза:

С моей точки зрения, это крайне своевременный и важный проект, который обязательно должен быть реализован, причем еще лет 10 назад, когда повышение среднегодовой температуры в Арктике уже шло с большой скоростью. Но проблема потери устойчивости мерзлоты — федеральная, а этот проект — региональный, только для Ямала. Совершенно точно он должен быть расширен на все приоритетные Арктические регионы России, и в первую очередь на Таймыр. Если бы такой проект там действовал раньше, то катастрофический разлив дизтоплива на ТЭЦ-3 в Кайеркане в мае 2020 года не произошел бы.

Но, к сожалению, ничего не слышно про усиление мониторинга мерзлоты и системы реагирования на опасные ситуации в районе Норильска, и вообще на объектах «Норникеля». Темпы таяния и снижения устойчивости вечной мерзлоты достаточно высокие, и в среднесрочной перспективе они будут увеличиваться, поскольку человечество пока не достигает поставленных целей по снижению содержания парниковых газов в атмосфере и, соответственно, замедлению глобального потепления климата. Это резко повышает стоимость освоения Арктики, включая добычу природных ресурсов. Ирония в том, что в России в настоящее время основное направление этого освоения — как раз добыча углеводородного сырья, сжигание которого поддерживает высокий уровень парниковых газов и усугубляет проблему глобального потепления.

Еще очень важно добавить, что проект федеральной системы мониторинга мерзлоты просто удручает. Мало того, что до его практического старта еще очень далеко (необходимые законодательные поправки еще даже не внесены в Госдуму), но он совершенно не предусматривает интеграцию локальных систем на промышленных объектах. Это его огромный минус, который необходимо исправлять. Такая оторванная от реальной жизни система будет показывать общее состояние мерзлоты и тенденции ее деградации в Арктике, но будет практически бесполезна для выявления и предотвращения рисков техногенных аварий, подобных Норильской 2020 года.

И вот этот новый, полностью интегрированный современный проект на Ямале как раз и является отличным примером того, как государство должно подходить к решению проблемы климатической адаптации арктической зоны России. Государство в лице Минприроды просто обязано взять на себя организаторские и координирующие функции и связать в одно целое проектируемую федеральную систему (которая, повторюсь, должна действовать уже давным-давно) с имеющимися проектами регионов, отдельных ведомств, научных организаций и промышленности.

Эксперт Дмитрий Лисицын рассуждает о том, что Владимир Путин поддержал Викторию Абрамченко в экологической политике:

Наконец-то на таком высоком посту появился такой чиновник, как Виктория Абрамченко. Она проводит огромную работу. И если хотя бы половина чиновников в сфере охраны природы будут такими, как она, то ситуация быстро изменится в лучшую сторону. Беда в том, что она управляет машиной, которая, мягко говоря, не соответствует ее уровню понимания проблемы и стремлению ее решить. Я имею в виду аппарат министерства природных ресурсов. Что касается непосредственно эксперимента по квотированию, это очень нужное большое дело. Но здесь мы видим, насколько крупный бизнес влияет на решения, которые принимает правительство. Это влияние необходимо ограничивать.

В статье приводятся примеры, когда бизнес пролоббировал те или иные изменения, которые сводят на нет все замечательные инициативы. Отдельно хотел бы остановиться на лучших доступных технологиях. Согласен с авторами статьи, что значение этого важного института, который был введен несколько лет назад, сильно нивелируется лоббистскими усилиями крупной промышленности. Приведу актуальный у нас на Дальнем Востоке пример. Это угольные терминалы. Многим известно, что перевалка угля на Дальнем Востоке – это источник гигантских экологических проблем для местных жителей, для природы региона. Во всем мире, включая, между прочим, Китай и даже Северную Корею, самыми лучшими технологиями признаны технологии закрытой перевалки и транспортировки как угля, так и других пылящих грузов. То есть строятся полностью закрытые терминалы, где склады, погрузка на суда, транспортировка конвейерами — все ведется в закрытом режиме. Именно это является наилучшими доступными технологиями.

Но если мы посмотрим в соответствующий справочник наилучших доступных технологий, на основе которого они должны применяться и внедряться, то мы увидим, что там целая куча различных заборов, систем подавления, каких-то вентиляторов, но сама концепция закрытой перевалки отсутствует. И это тоже результат влияния крупного бизнеса, который может позволить себе нанимать целые коллективы специалистов, готовящих и разрабатывающих подобные документы. Как это менять? Вопрос сложный. Но без таких людей, как Виктория Абрамченко, у нас вообще ничего не получится. А с ней появляется хоть какая-то надежда.

Эксперт Дмитрий Лисицын рассуждает о том, что власти намерены ужесточить требования для охотников:

Полностью приветствую ужесточение требований получения огнестрельного оружия. Считаю, что в данном случае это оправданная мера. В том, что касается водоохранных вопросов, особенности важна сдача охотничьего минимума. То есть если раньше с этим минимумом достаточно было просто ознакомиться, то по новым правилам его нужно будет сдавать как экзамен. И это правильно, потому что у нас очень много граждан, которые получают право на владение оружием, выезжают охотиться, а самых элементарных вещей по охоте не знают.

Требование получить заключение врача об отсутствии показаний к владению оружием, на мой взгляд, тоже оправданная мера. Но я считаю, что не стоит обольщаться по поводу того, что это существенно снизит нагрузку на охотничьи биоресурсы и исключит браконьерство. В целом, на мой взгляд, некое снижение охотников произойдет, но на снижении фактов незаконной охоты это не скажется. Скорее, наоборот, произойдет рост незаконной охоты.

Эксперт Дмитрий Лисицын рассуждает о том, что Правительство одобрило присоединение к конвенции о затонувших судах:

Это решение можно только горячо поприветствовать. Проблема удаления затонувших судов – очень актуальная тема для морских регионов, особенно для Дальнего Востока. Сахалинская область – это особенный случай, потому что у нас очень много затопленных судов. Однако во всей этой истории есть очень много нюансов.

Не совсем понятно, какой именно законопроект будет вноситься в Госдуму, что будет в основе его содержания. Либо это будет просто ратификация конвенции, тогда это замечательно, но все равно этого недостаточно. Чтобы вводить обязательства из данной конвенции, необходимо вносить изменения в комплекс российского законодательства, в первую очередь, в «Кодекс торгового мореплавания РФ». Очень важно, чтобы предлагаемый механизм покрывал все случаи и все варианты развития событий, учитывал все варианты поиска потенциальных виновников затонувших судов.

В российском законодательстве уже есть прецедент, когда финансовая ответственность за загрязнение моря нефтью не распространяется на мелкие суда, и это создает огромную проблему. Ярким примером стала история аварии при посадке на мель танкера «Надежда» у берегов юго-западного Сахалина в ноябре 2015 года. Когда огромный участок побережья был залит тяжелым мазутом, вылилось много дизельного топлива, погибло большое количество морских птиц. Как раз это был тот случай, когда само судно было небольшим, и оно не попадало под требования обеспечения финансовой ответственности.

Есть ровно такое же законодательное требование при загрязнении нефтью, но оно также включает в себя либо страховое покрытие, либо финансовое обеспечение в виде залога. И это стало большой проблемой, в первую очередь для Сахалинской области, потому что не только убирать загрязнения, но и само судно пришлось в значительной степени за счет бюджета области.

В этой связи максимально важно проработать все вопросы, касающиеся удаления затонувших судов для того, чтобы не осталось пробелов, в частности, по финансовой ответственности при загрязнении моря нефтью. На сегодняшний день этот пробел все еще не устранен, несмотря на то, что наша организация подготовила обширный доклад на данную тему, используя аварию танкера «Надежда» в качестве примера. Сахалинская областная дума полностью поддержала нас, направила ряд обращений, приняла постановление на этот счет, но воз и ныне там. Дело в том, что федеральные ведомства, и в первую очередь Министерство транспорта, практически отделалось отписками. А таких танкеров на Дальнем Востоке несколько десятков и каждый из них является потенциальным загрязнителем.

Эксперт Дмитрий Лисицын рассуждает о том что металлургов и агробизнес обяжут копить на ликвидацию ущерба природе:

Это очень актуальный законопроект. Редко найдется что-то более актуальное именно в сфере охраны окружающей среды. Дело в том, что действительно до сих пор никаких финансовых обязательств и гарантий со стороны собственников в отношении ликвидации, вывода из эксплуатации опасных промышленных производств, а также вредных промышленных производств, таких как животноводческие комплексы, в нашем законодательстве не было.

Такие требования отсутствовали. Поэтому сейчас мы имеем такую ситуацию, как с Байкальским целлюлозным комбинатом, который закрыли много лет назад. Но проблема ликвидации накопленного вреда на месте этой производственной площадки до сих пор не решена и актуальна. 

В большинстве стран мира такое законодательство имеется. Когда предприятия обязывают в разных формах создавать финансовые гарантии ликвидации всего вредного, что это предприятие создало или накопило, после прекращения его работы.

Эксперт Дмитрий Лисицын рассуждает о том, что регионы просят правительство не снижать финансирование зеленой генерации:

Эта ситуация интересна и поучительна. Сравним, что происходит с поддержкой восполняемых источников энергии в России и в Европе. Мы видим, что правительство сегодня намерено сокращать поддержку ВИЭ, потому что эта программа с точки зрения правительства малоэффективна. И это убедительно показано. В Европе ровно та же тенденция. Там тоже сокращается программа господдержки ВИЭ, но по прямо противоположном причине. Эти программы эффективны, и они сделали сектор возобновляемой энергетики конкурентоспособным.

Стоимость ветряной и солнечной энергии становится ниже, чем угольной, газовой и атомной. И это наводит на очень грустные мысли. Почему там эти программы работают, а у нас нет? Или почему там они эффективны, а в нашем случае наоборот? Очевидно, потому, что в целом вся государственная система поддержки бизнеса у нас малоэффективна. Это связано и с коррупцией, и с гигантской административной нагрузкой. Система госзакупок у нас очень несовершенна. Сама программа поддержки не совсем правильно выстроена. Правильно было бы не напрямую давать деньги производителям ветряной энергетики, а делать это через различные финансовые инструменты. В первую очередь через, конечно же, снижение налогов, субсидирование тарифов на электроэнергию, произведенную на возобновляемых источниках, через льготную кредитную политику.

Ну и очень важно обратить внимание на то, что мы отстали очень сильно в вопросах развития возобновляемой энергетики, причем не только от развитых стран, таких как Китай, но и от Африки. И здесь у нас есть новый, уникальный и перспективный шанс сделать большой рывок даже не в возобновляемой энергетике, а в «зеленой» энергетике. Для чего развивается ВИЭ? Для снижения эмиссии парниковых газов. Но снижать ее можно не только путем строительства ветряков и солнечных панелей. Это можно делать с помощью нового перспективного сектора – водородной энергетики. У нас огромные запасы газа в России, а газ – это то сырье, из которого можно и нужно производить водород с минимальным выбросом углекислого газа.

Сейчас в мире бурно развивается транспорт на водороде. И как раз емкости для хранения водорода на всех транспортных средствах делаются из специального углепластика. Чем больше мы будем производить водород, тем больше будет развиваться водородная промышленность, в первую очередь водородный транспорт, и, соответственно, будет расти спрос на технический углерод. У России есть уникальный шанс занять лидирующие позиции в мире, если перевести газовую промышленность на производство водорода. Водородная энергетика может помочь и с производством ВИЭ. В Европе на это сейчас делается очень большая ставка. Минус основных ВИЭ – ветра и солнца – в том, что они действуют непостоянно. Если эти установки снабдить аппаратами по гидролизу воды, это решит проблему утилизации избытков производимой энергии с одной стороны, с другой – повысит устойчивость этих систем.

В Европе реализуются гигантские программы по строительству огромных промышленных электролизеров, которыми будут оснащаться крупные ветропарки и солнечные электростанции. Кстати, ВИЭ в сравнении с традиционными видами генерации дают в 3-5 раз больше рабочих мест на единицу установленной мощности. Это является мощными стимулом для западных стран максимально использовать ВИЭ для вывода своих экономик из кризиса после пандемии.

Эксперт Дмитрий Лисицын рассуждает о том, что Абрамченко поручила разработать механизмы целевого использования экологических платежей:

В настоящее время все поступления попадают в один общий бюджет и не имеют абсолютно никакого целевого характера. Поэтому вопрос о необходимости «окрашивать» экологические платежи и возник. Необходимо, чтобы деньги, собираемые в качестве платы за загрязнение, в качестве платы за нанесение ущерба окружающей среде, экологические сборы использовались именно на восстановление окружающей среды. И обозначенная Викторией Абрамченко проблема накопленного ущерба сегодня очень острая. Она только недавно получила закрепление в законе об охране окружающей среды.

Но опять возникает вопрос. Ликвидация накопленного ущерба требует серьезных средств. Я полностью поддерживаю инициативу вице-премьера Виктории Абрамченко по перенаправлению и приданию адресного характера различным экологическим платежам. Обращаю внимание, что речь идет не только о плате за загрязнение. И позиция Минприроды о том, что плата за загрязнение предназначена для компенсации текущей экологической нагрузки, мягко говоря, ерунда. Она вообще никак не предназначена. У нас бюджетное законодательство построено таким образом, что все собираемые средства поступают в один общий котел. Поэтому, действительно, очень важно принять решение о целевом расходовании средств.

На мой взгляд, это делает налоговую политику более осмысленной. Надеюсь, что эта правильная инициатива будет реализована. Тем более, по словам автора материала, уже подобный опыт есть. Речь идет о повышении налога для физических лиц на доходы свыше пяти миллионов рублей в год для финансирования лечения редких заболеваний у детей.

Эксперт Дмитрий Лисицын рассуждает о том, что все виды экологического надзора объединят в единый:

Хотел бы напомнить, что до 2000 года в России существовал единый орган государственного экологического контроля — Государственный комитет по экологии. И, что не менее важно, этот государственный орган напрямую подчинялся председателю правительства и президенту. Он был независимым. Именно это определяло его эффективность. И это стало как раз предметом реформы органов государственного управления, в результате которой государственный контроль был отдан в ведение того ведомства, которое, собственно, и подлежит контролю, в ведение Министерства природных ресурсов. Это было существенное отступление от принципа разделения и независимости государственного контроля.

Что касается предлагаемого сегодня объединения, то, на мой взгляд, это правильно. Это сократит расходы. Лишним, мне кажется, будет объединение полномочий в сфере лесных ресурсов, рыбных запасов и охотничьих ресурсов. Вот это вот точно не нужно, потому что на выходе мы получим громоздкого и неповоротливого монстра. И сама по себе такая реформа нарушит функционирование процессов контроля, пока он будет производится. Я очень хорошо помню, как проводилась реформа с сфере рыбного хозяйства, включая рыбоохрану. Это произошло в 2004 и имело просто разрушительные последствия для отрасли. И поэтому охрану животного мира, рыбного хозяйства, леса нужно оставить в том виде, в котором они есть сейчас.

Главное, что нужно сделать в этой сфере в первую очередь, — это повысить зарплаты инспекторскому составу, потому что сегодня они буквально нищенские. А все остальные виды контроля, которые связаны именно с охраной окружающей среды, необходимо объединить в один орган. И подчеркну, что будет правильным, если эта реформа будет сопровождаться повышением оплаты труда именно инспекторского состава.

Эксперт Дмитрий Лисицын рассуждает о том, что вице-премьер Абрамченко поручила создать единую классификацию опасных отходов:

Я в целом оцениваю данную инициативу положительно. Считаю, что это очень правильный шаг. Эта мера действительно поможет снизить административные барьеры. Я согласен с этим подходом. Главное, чтобы при объединении двух систем классификации отходов не снижались экологические стандарты, чтобы у нас не получилось так, что какие-то отходы или группы отходов перешли в менее опасный класс.

Снижение экологических стандартов, к сожалению, очень часто или чаще всего сопутствует подобной гармонизации регуляторного законодательства в сфере экологических условных барьеров для бизнеса. Это самый главный, на мой взгляд, момент. Я очень надеюсь, что этого удастся избежать. Отрадно, что сохраняется система Росприроднадзора из пяти классов. Надеюсь, что предпринимаемые меры, с одной стороны, облегчит ведение бизнеса. А с другой стороны, — не ухудшит экологические стандарты.