Эксперт Дмитрий Нечаев рассуждает о том, что регионы начнут штрафовать работодателей за отсутствие квот для участников СВО:

В проблеме трудоустройства участников СВО есть как минимум четыре важных ракурса. Вообще участники СВО – это особая, уникальная социальная группа. Эти люди готовы были отдать свои жизни за Родину, и она должна взять на себя заботу об адаптации их к мирной жизни. Итак, первый ракурс проблемы – необходимость глубокой проработки вопросов адаптации участников СВО с учетом их опыта и навыков.

Но прежде, чем вводить квоты на трудоустройство и предусматривать санкции за их невыполнение, нужно психологически подготовить участников, провести среди профориентацию, обучить их новым востребованным специальностям – с тем, чтобы они с работодателями дальше взаимодействовали сами. А государство должно быть посредником в начале процесса.

Второй ракурс – оценка необходимости квот и санкций. На первый взгляд, они нужны… но лишь на первый взгляд. Россия отошла от жесткого планирования к рыночному регулированию экономики. Хотя в крайних формах плохи оба эти варианта, и потому в экономической науке есть понятие, которым описывается мягкое регулирование любых процессов, в том числе процессов трудоустройства – так называемый государственный дирижизм.

По большому счету это – применение государством мягкой силы, и для трудоустройства нужна именно она – что в вопросах ограничений, что в вопросах введения квот. Думается, что, ища решение, мы должны иметь в виду как раз серединный, мягкий вариант. Иначе, решая проблему для участников СВО, мы можем негативно воздействовать на бизнес.

Третий ракурс – уровень принятия решений по этим вопросам. Я глубоко убежден, что на федеральном уровне не должно быть законодательного или нормативного закрепления того, что в плане трудоустройства сейчас представляется желаемым. Должна быть своя практика в различных регионах, потому что экономически они по-разному развиты. Где-то введение квот для работодателей пройдет хорошо, а в другом регионе, где уровень безработицы выше и нет свободных рабочих мест, это может переноситься бизнесом очень болезненно.

Именно региональные власти должны проводить мозговые штурмы, пробовать организовать работу с участниками СВО в том числе по трудоустройству. А уже года через 2-3 на базе лучших практик можно будет говорить об общефедеральном законе.

Четвертый ракурс – представление о запросе. Вне зависимости от тщательности профориентированной работы надо понимать, что отнюдь не на каждое рабочее место и не в каждую предпринимательскую структуру может быть адаптирован участник СВО. Нужно знать их специализацию. Тех, кто работал с БПЛА, логично интегрировать в сферу, связанную с цифровизацией, с IT-технологиями. Спецназовцев, разведчиков логично интегрировать в службу безопасности. Тех, кто в своих воинских подразделениях создавал хорошую атмосферу, легко коммуницировал с людьми, желательно интегрировать в систему школьного образования и воспитания.

То есть должны быть выработаны практики работы по конкретным направлениям, и, с учетом социально-экономического развития регионов, везде надо искать свои возможности. А на федеральных совещаниях регионам нужно обсуждать этот опыт, чтобы регионы взаимодействовали друг с другом по оптимальной практике. Да и переобучать придется не всех, потому что, видимо, России еще придется воевать прямо либо опосредованно. Так что кого-то из участников СВО могут привлечь частные военные компании, а кому-то предложат службу по контракту в армии – рост ее численности прогнозируется.

Эксперт Дмитрий Нечаев рассуждает о том, что влияние промышленности экономику регионов меняет свой характер:

Думается, эту историю нужно разложить на две-три части. И первым делом скажу, что я не согласен с выводами авторов данного исследования. Полагаю, они стремились выдать желаемое за действительное, хотя определенные тренды такого рода и существуют.

Но на сегодняшний день промышленный комплекс России, который состоит из 52 суботраслей, разделенных на 5 ключевых групп, пока еще преодолевает последствия деиндустриализации. Можно говорить, что многие российские регионы еще находятся в так называемом «ржавом поясе», и задача федерального правительства и региональных властей состоит в том, чтобы по возможности сохранить или модернизировать так называемые старопромышленные предприятия.

На федеральном уровне уже признали ошибочной недооценку роли промышленности, и в 2014 году был принят закон о промышленной политике. Более активно стали создаваться особые экономические зоны, индустриальные и промышленные парки, ТОСЭРы, то есть территории опережающего социально-экономического развития, которые обладают преференциальными режимами для создания нового промышленного производства. Так что я не согласен с оценкой авторов исследования. Я бы сказал, что их вывод дает нам не реальность, а желаемый образ будущего, причем на перспективу лет 15-20.

Хотя не могу не признать, что правительство России, и в частности его председатель Михаил Мишустин, при проведении стратегических сессий уделяет особое внимание именно промышленному развитию страны. К этому стремятся и некоторые регионы России, которые пытаются создавать у себя новое промышленное производство и модернизировать старопромышленные предприятия.

Второй момент, который я хочу отметить, касается индустриального и постиндустриального развития. На этот счет есть ряд серьезных исследований западных экономистов и политологов. Суть постиндустриального развития заключается в том, что и в стране, и на территориях стремятся внедрить так называемые ценности «четвертой промышленной революции» или «индустрии 4.0», которая связана с цифровизацией, искусственным интеллектом и многими другими актуальными понятиями.

Для «индустрии 4.0» характерно создание промышленных производств так называемого пятого и шестого технологических укладов, которые включают в себя управленческие технологические инновации. Но мы понимаем, что это – скорее ориентир, к которому мы должны двигаться, чем существующая реальность. Индустрия 4.0 и новое промышленное производство пятого и шестого технологических укладов в России имеют пока лишь отдельные проявления на промышленно развитых территориях страны, а не носят массовый характер. Хотя стремиться к этому нужно, поддерживать это необходимо.

Третий важный момент, который тут нужно отметить. Постиндустриальные страны и постиндустриальные территории – это, как правило, экономика сервиса. Очевидно, авторы исследования уловили тенденцию: крупные городские агломерации и города-миллионники в большей мере ориентированы на создание производства постиндустриального характера (где особая роль отводится в сохранении экологии), чем ранее. Но следует напомнить, что в то же самое время ряд городов в США и странах Западной Европы в своем постиндустриальном развитии переходят к деиндустриализации.

Поэтому в выводах насчет постиндустриализации нужно быть осторожным. И, конечно же, Россия может и должна выбрать иной путь – с сохранением индустриальных предприятий, не наносящих ущерба природе, даже в крупных агломерациях; с обеспечением технологического суверенитета, технологического лидерства. Думаю, без индустриального развития даже самые крупные городские агломерации в России представить себе нельзя.

А в целом по регионам Российской Федерации ситуация чрезвычайно разноплановая. Есть регионы, где доля обрабатывающей промышленности в структуре ВРП, валового регионального продукта, чрезвычайно высока – например, в Липецкой (там она свыше 40%), Калужской, Тульской областях. А есть регионы аграрной архаики – например, Тамбовская область (доля обрабатывающей промышленности в структуре ВРП там – 13−14%). И таких регионов достаточно много.

Дай бог этим регионам выйти из статуса «ржавого пояса» и с помощью институтов развития создать новую промышленность на своих территориях. Так что основной задачей сейчас является возвращение регионам их индустриального статуса, преодоление последствий деиндустриализации и создание новых производств. И это могут быть предприятия третьего или четвертого технологического уклада, неважно – нам необходима продукция этих производств. Хотя, конечно, идеально было бы, будь это инновационные предприятия пятого или шестого технологических укладов с высокой долей НИОКР, то есть научных разработок. Но это – образ будущего, который весьма далек от нынешних реалий.

Эксперт Дмитрий Нечаев рассуждает о том, что Минсельхоз предлагает сконцентрировать господдержку на сельских агломерациях:

Государственная программа «Комплексное развитие сельских территорий» идет по линии Министерства сельского хозяйства. Насколько я знаю, на эти цели с начала 2020-х годов выделялось около 100 миллиардов рублей в год. При этом весь бюджет отрасли АПК, агропромышленного комплекса, составляет где-то порядка 530 миллиардов, то есть на комплексное развитие сельских территорий направляется, по сути, пятая часть бюджета отрасли. И эта программа дала шанс развитию сельских территорий.

В то же время развитие опорных населенных пунктов – это направление, которое имелось в «Стратегии пространственного развития Российской Федерации на период до 2030 года». Это несколько иная история. Касалась она порядка 2000 опорных населенных пунктов по всей стране. То есть, мы видим смешение двух совершенно разных направлений деятельности государства, интегрированных в разные программы и стратегии. И сочетание одного с другим мне не видится оптимальным или эффективным. Это все равно, что сочетание разных жанров – такое не всегда может принести позитивный эффект.

Поэтому я не уверен в том, что идея Минсельхоза таким образом скорректировать программу «Комплексное развитие сельских территорий» является удачной. Ведь в этом случае произойдет объединение не только направлений, но и финансовых ресурсов. И, весьма возможно, что при объединении произойдет сокращение выделяемых финансов. Так что если и есть какая-то задача в рамках объединения этих направлений, то, возможно, это как раз задача сокращения финансовых затрат государства.

Но если есть стремление к экономии при нехватке ресурсов, то это так и надо объяснить. Если же причина появления идеи кроется в чем-то другом, то необходима широкая аргументация, представленная общественному мнению, по поводу того, для чего это делается. Потому что сельские территории – это одна история, а опорные населенные пункты – другая. Как правило, под опорными населенными пунктами подразумеваются малые города, а их развитие предполагает воплощение совершенно иных идей, чем развитие сельских территорий.

Конечно, чтобы сделать глобальные выводы о том, может ли предложенная инициатива дать некие плюсы для развития сельских территорий, нужно знать детали. И, повторю, нужно изучить аргументацию тех, кто выходит с инициативой объединения разных направлений. Я такой аргументации пока не видел. Возможно, впрочем, что мы сейчас имеем дело не с реальным продвижением такой инициативы, а с зондированием общественных настроений на этот счет. Когда решение еще не принято, его могут вбрасывать в публичную сферу – чтобы посмотреть на реакцию определенных общественных структур, имеющих определенное влияние.

В сельской местности такой структурой является АККОР, Ассоциация крестьянских (фермерских) хозяйств и сельскохозяйственных кооперативов России. Ее представители, работая на селе, сталкиваются со всеми проблемами развития сельских территорий и знают, что такое госпрограмма их комплексного развития. Кстати, программа эта весьма значимая – в свое время ее даже хотели приравнять к национальному проекту… Есть и структура, связанная с местным самоуправлением – Ассоциация местного самоуправления России. Надо посмотреть на реакцию с их стороны. Думаю, что им идея Минсельхоза не очень понравится.

И, конечно же, стоит выслушать специалистов академической и вузовской науки, особенно тех, кто занимается изучением проблематики развития сельских территорий в рамках экономики, и тех, кто занимается проблематикой малых городов в рамках политологии. Только выслушав и специалистов, и чиновников, можно будет делать выводы по поводу этой идеи. Но на первый взгляд, повторю, возникает впечатление, будто инициатива эта не совсем продуманная. Возможно, за ней даже кроется некая политико-управленческая авантюра.

Эксперт Дмитрий Нечаев рассуждает о том, что возмещение затрат регионов на создание технопарков будет увеличено:

Что касается возмещения затрат регионов на создание технопарков из российского бюджета, то решение увеличить их является не просто осмысленным и логичным, но в чем-то даже символичным. Дело в том, что преодоление деиндустриализации в российских регионах, создание новых промышленных производств, часть из которых (пусть и небольшая) является инновационными, во многом связаны с функционированием преференциальных режимов.

Этот процесс идет или в ОЭЗ, особых экономических зонах, либо в ТОР, на территориях опережающего развития, и ТОССЕР, территориях опережающего социально-экономического развития. Либо же он происходит в индустриальных и промышленных парках, а также технопарках. Только благодаря этому часть российских территорий смогла преодолеть последствия массовой деиндустриализации и смогла понемногу возвращать индустриальный статус субъекта Российской Федерации.

Конечно, создание индустриальных и промышленных парков и технопарков, различия между которыми не очень значительны, – во многом смелое решение со стороны субъектов Российской Федерации. На это требуется значительные средства. Но регионы на это шли и идут. Могу сказать, что из субъектов Российской Федерации наиболее мощно технопарки функционируют в Московской области – там находятся около 100 индустриальных, промышленных и технопарков, и их количество растет. Этот процесс также активно идет в Татарстане и в ряде других регионов.

Технопарки, как правило, создаются с участием высших учебных заведений технического профиля. Именно в технопарках могут концентрироваться инновации, которые при определенных усилиях могут быть переданы в массовое производство. В этом отношении роль и значение технопарков трудно переоценить – они во многом являются теми механизмами, с помощью которых наш промышленный комплекс может переходить с третьего и четвертого технологических укладов (а такие предприятия у нас еще есть, что свидетельствует об определенной архаике) на пятый-шестой технологический уклад.

Так что регионы, создавая и развивая технопарки, поступают разумно и обоснованно. К сожалению, не все они это делают, но в любом случае федеральный центр принимает правильное решение, поддерживая эти усилия. Потому что без этой поддержки регионы не будут иметь технопарков, а без технопарков они окажутся территориями аграрной и отчасти промышленной архаики. Поэтому увеличение компенсации затрат регионов на эти цели можно только приветствовать.

Полагаю, что следующим шагом со стороны федерального центра должно быть принятие решения, закрепленного в нормативных актах типа постановления правительства или федеральных законов, где определяется, что ростки передового опыта в создании технопарков, которые уже есть, должны быть тиражированы, и технопарки должны получить особый статус, четко прописанный в законодательстве. Думаю, что следующая ступень в поддержке технопарков будет состоять именно в этом.

Эксперт Дмитрий Нечаев рассуждает о том, что в России возобновилось обсуждение новой волны приватизации:

Проблема приватизации в современной России имеет однозначно негативную коннотацию. Связано это с именем Анатолия Чубайса, который сейчас живет за рубежом. Отношение к теме приватизации также дополняется отношением к большим убыткам и криминалу, который Чубайс привнес не только в приватизацию в 1990-х годах, но и во времена руководства «Роснано».

Поэтому обсуждения возможности новой приватизации до сих пор не так уж редко воспринимаются экспертным сообществом негативно: сразу вспоминаются залоговые аукционы и возникновение нового тогда для России института олигархата. Именно на приватизации бывшей государственной собственности олигархи тогда делали состояния, тем самым оставляя большую часть населения если не нищими, то достаточно бедными.

Таков общий фон этих обсуждений. Если же говорить о конкретике, то понятно, что предлагаемая Министерством финансов приватизация, которая начала обсуждаться с год назад (я за этим внимательно следил) будет носить не столь масштабный характер. И в первую очередь, конечно же, будут ставить вопрос, какие части государственной собственности будут приватизированы, по какой цене, кто будет участвовать в их выкупе, а также какой это даст социально-экономический эффект.

Без понимания этого обсуждения не будут иметь позитивного эффекта. Кроме того, я думаю, что новую приватизацию сейчас стоит рассматривать как запасной вариант для государства. Мы живем в условиях жестких экономических санкций и нам, конечно, будут перекрывать пути продажи наших товаров: продукции из сферы ТЭК. Понятно, что при этом у нас не будет хватать доходов. Поэтому я бы видел в новой приватизации еще и возможность восполнения доходов.

При этом было бы абсолютно логичным, если бы экономический блок правительства России имел определенную стратегию использования средств от приватизации, а не готовился применять их только для затыкания дыр на случай чрезвычайной ситуации, когда недружественные страны обрежут нам практически все доходы. Я имею в виду использование средств приватизации для экономического развития, технологических прорывов, достижения технологического лидерства.

Эти средства можно направить в первую очередь на обеспечение технологического суверенитета и технологического лидерства. Только в этом случае я считаю проведение приватизации обоснованным. Вот так бы я оценил ситуацию.

Эксперт Дмитрий Нечаев рассуждает о том, что потребление домохозяйств продолжает уверенно расти:

Сейчас у нас даже рост потребления домохозяйств не обсуждают без ссылок на перегрев экономики. Этот термин активно используется в прикладном дискурсе, посвященном экономическим вопросам в России. Но это негативное явление, как мне представляется, во многом является политическим мифом.

О перегреве у нас заговаривают по множеству поводов. Точно так же, как в период популярности Егора Гайдара (возглавлял правительство России с 15 июня по 15 декабря 1992 года, а позже был советником президента РФ по экономическим вопросам – прим. ред.) по отношению к экономике к месту и не к месту употреблялся термин «волатильность».

В нынешней ситуации, повторю, мне думается, что пресловутый перегрев – политический миф или метафора. Но о нем уже некоторое время активно говорили сотрудники Центрального банка и вообще практически все представители либеральной экономической научной школы. Таким образом, в частности, обосновывали необходимость поддержания высокого уровня ключевой ставки.

Кстати, председатель Центробанка Эльвира Набиуллина, выступая в Государственной Думе 3 апреля, говорила, что ставка пока остановилась на уровне в 21%, но это не значит, что она не может скакнуть вверх еще. Это повышение, по словам Набиуллиной, все еще остается «на столе» у Банка России, а вот снижение ставки на мартовском заседании регулятора даже не обсуждалось.

Вообще говоря, все либералы очень не хотят инвестировать государственные средства в ключевые отрасли российской экономики. Объясняют они свою позицию тем самым перегревом, хотя на деле причина тут – нежелание что-либо предпринимать для модернизации ключевых отраслей, особенно промышленного сектора. А вот их оппоненты, не считающие, что мы имеем дело с перегревом, убеждены, что у нас идет нормальный процесс.

Как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло. Проведение СВО и санкции недружественных стран заставили работать не только либеральный экономический блок правительства, но и олигархический бизнес. Им пришлось реально заниматься импортозамещением, обеспечением технологического суверенитета. А сейчас на фоне определенных успехов в росте ВВП появилась новая цель – обеспечение нашей стране технологического лидерства.

Без соответствующих вложений в том числе государственных ресурсов в экономику сделать это будет крайне, крайне трудно. Практически невозможно. Но задача уже поставлена, так что, видимо, мы и будем считать, что перегрев экономики – не более чем миф, который нужен для оправдания известных стереотипов действий либеральной школы экономики в России.

Да, участники экспертного дискурса, связанного с принятием решений, всегда очень упорно отстаивают свои стереотипы. Но думаю, что те, кто имеет дело с реальностью, с актуальными данными, понимают всю мифологичность такого перегрева.

Эксперт Дмитрий Нечаев рассуждает о том, что Мишустин расширил перечень проектов, которые получат средства ФНБ:

Я читал эту новость и, честно говоря, очень порадовался тому, что список проектов, которые могут рассчитывать на средства Фонда национального благосостояния, расширен. Причем в обновленном перечне оказались объекты очень разнородные и в географическом отношении, и в отраслевом: от прокладки железнодорожных путей в Крыму до реконструкции гидроузла на Кубани и строительства кампуса одного из московских вузов. Что же тогда их объединяет, почему все они были включены в расширенный перечень?

За принятым главой правительства решением я вижу как минимум три причины по которым оно могло быть принято. Первая причина – то обстоятельство, что для регионов, в которых эти объекты находятся или должны находиться, это были болевые точки. Сами регионы ни в коем случае не смогли бы найти средства на столь масштабные работы, а выполнить их было нужно.

Те, кто обращался за помощью в их реализации, добивались ее очень долго, буквально износив до дыр свою обувь в походах по правительственным кабинетам. Не исключаю, что председатель правительства воспринял эти истории лично и принял решение, что, как только появится ресурсы, эти проблемы будут решены. Так вот, вторая причина заключается в том, что в Фонде национального благосостояния средства на все это наконец нашлись. Значит, пришло время решить эти задачи.

И, наконец, третью причину я вижу в том, что на сегодняшний день у правительства сложился продуманный, гармоничный подход к решению системных проблем. Мы видим, что особенностью работы кабинета Мишустина стало серьезнейшее внимание к нуждам самых разных регионов – к тем самым болевым точкам, от которых зависит самочувствие и уверенность проживающих на этих территориях людей. Я бы сказал, что именно это мы видим в подобных решениях правительства.

Эксперт Дмитрий Нечаев рассуждает о том, что ВШЭ представила результаты исследования делового климата в науке:

На мой взгляд, у нас только в последние два-три года идет становление отраслевой государственной политики, которую можно назвать политикой в области науки. Система государственного управления в России долгое время находилась в стороне от вопросов развития науки. Конечно, государство поддерживало вузы и научные учреждения, но при этом почти отсутствовали связи между производствами, предприятиями с одной стороны и вузовской либо академической наукой – с другой. Если такие связи и существовали, они носили единичный характер.

А научная политика предполагает, что государство выступает своего рода посредником-диспетчером, задействуя эти связи. Да, доля валового внутреннего продукта, которая идет на науку, у нас невелика – она меньше, чем у развитых стран Запада и Востока, хотя и растет постепенно. Но при этом у нас почти совсем нет финансирования науки со стороны крупного бизнеса, и я думаю, что это серьезное упущение. Тем более что сейчас у нас есть серьезный стимул для наращивания именно этого типа финансирования.

Этот стимул – санкции, действующие против России. В этих условиях мы должны и проводить политику импортозамещения, и обеспечить технологический суверенитет (и даже технологическое лидерство). Поэтому государственные учреждения медленно, но последовательно пытаются формировать научную политику, а также выбрать перспективное направление, вложение средств в которое (пока – средств государственных), могло бы дать серьезный эффект.

Сейчас у нас вкладываются средства в генетику и семеноводство в АПК. Недавно в Сибири вывели уникальный сорт картофеля, устойчивый к морозам. Очень серьезно поддерживается наука в сфере борьбы с онкозаболеваниями, вообще медицина. А дня два назад мы видели примеры работы научных сотрудников в Белгороде – в сфере оборонной промышленности, космических изысканий. То есть результаты есть, и президент, вручая награды ученым (кстати, как правило – молодым), отмечает, что определенные прорывы существуют. Но пока не складывается цельная политика.

И внешние условия, и руководство страны подталкивают и стимулируют государственные ведомства работать на развитие науки, на результат. Но, как говорили когда-то, русские долго запрягают. Вот и машина государственной политики приходит в действие небыстро. Хотя результаты действительно есть, и я думаю, что небольшой объем вложений в науку объясняется тем, что до недавнего времени проследить эффект от него до результата было крайне сложно. Плюс кейс «Роснано» показал всем, что средства разворовывали вместо того, чтобы создавать новое.

Словом, научная политика как подразделение государственной пока только проходит становление. А еще сложнее – заставить бизнес финансировать науку, поскольку он ни при каких обстоятельствах не будет финансировать то, что не даст прибыль. Поэтому скорого эффекта в этом деле я не жду, но постепенно он может проявиться. Тем более, что сейчас есть возможности производить свое: многие отрасли требуют своих запчастей, своих блоков.

Да, производить свое сложно. Но есть основания полагать, что бизнес может откликнуться на эти идеи и начать вкладывать свои средства. Здесь необходимо партнерство, поэтому государство должно следить за тем, чтобы бизнес-структуры и научные учреждения действовали сообща. Сейчас, например, по линии Минобрнауки реализуется установка руководства страны о создании научных инженерных школ, и я думаю, что эффект в этом отношении будет. Тут определенными научными открытиями может воспользоваться бизнес, получив желаемую прибыль.

Сложнее с направлениями, которые не обязательно связаны с естественными науками, но и там это будет происходить. Так что я как эксперт смотрю на развитие российской науки со сдержанным оптимизмом. Подчеркиваю: внешние условия заставят нас это делать, тем более что я убежден, что санкции не только не отменят, а усилят. Эти условия заставят нас производить буквально почти все, что нужно. В советский период мы многое производили сами, и либо снова станем это делать, либо столкнемся с большими проблемами. Так лучше уж ориентироваться на свое.

Да и государство должно не только симулировать взаимодействие науки и бизнес-структур, но и быть более щедрым к науке, потому что ученые – это не только те, кто делают открытия, создают новые производства, осуществляют научные прорывы. Ученые – это, в первую очередь ценностная элита. Те, кто будут поддерживать отечественных интеллектуалов, и будут владеть умами. В этом смысле очень хорошо, что от финансирования проектов через фонды Сороса в 1990-е мы все-таки перешли государственному финансированию науки.

Поэтому я отношусь к перспективам в этом вопросе со сдержанным оптимизмом. И исследование Высшей школы экономики – хорошее, хорошее качественное исследование. Думаю, оно даст основание тем, кто принимает государственные решения, обратить внимание на уязвимые места и на точки роста, где мы могли бы достичь научных прорывов.

Эксперт Дмитрий Нечаев рассуждает о том, что на нацпроекты до 2030 года выделят 40 трлн рублей:

В основе нацпроектов, которые сейчас разрабатывают и реализуют у нас в стране, лежит так называемый принцип проектной деятельности. Этот принцип и такой подход, как научный, так и политико-управленческий, предусматривает некий антагонизм по отношению к обычной процессной деятельности.

В основе проектного подхода – ставка на бережное использование имеющихся ресурсов, на концентрацию финансовых ресурсов на реализации конкретных целей. Поэтому нацпроекты стоит рассматривать как проектную деятельность, направленную на концентрацию ресурсов и достижение нужных целей.

Нацпроекты ориентированы на достижение национальных целей, о которых заявил президент Российской Федерации Владимир Путин в 2018 году. Эти национальные цели, как и нацпроекты, уточняются, их становится больше. И, судя по всему, проектная деятельность как общемировая практика, равно как и проектный подход, используемый в России (где он начал особенно активно внедряться в 2010-х годах), позволяет твердо рассчитывать на определенный экономический эффект.

Первые национальные проекты в России появились еще в середине 2000-х годов: это были нацпроекты «Здоровье», «Доступное и комфортное жилье – гражданам России», «Образование» и «Развитие агропромышленного комплекса». Как и те, что стартовали в 2018 году, они действительно в ряде случаев заметно улучшили ситуацию в сферах, которыми они ограничивались. Именно поэтому они в России и сейчас используются для достижения национальных целей развития.

Если говорить о суммах, которые предполагается выделить на реализацию этих проектов до 2030 года, то для понимания вопроса, насколько существенна сумма в 40 триллионов рублей, следует учесть, что и весь федеральный бюджет на 2025 год составляет 40 триллионов рублей. Вспомним еще, что к 40 триллионам на нацпроекты планируется добавить примерно 13 триллионов из внебюджетных источников, и окажется, что на воплощение национальных проектов у нас выделяют гигантские средства.

Повторю: средства эти направляются на конкретные цели – в отличие от ситуации обычной процессной деятельности, которая, по сути, является очень рыхлой. При такой деятельности крайне трудно подсчитать, что пошло на пользу, а что было потеряно. С нацпроектами ситуация иная. И, судя по сегодняшнему настрою президента Путина и главы правительства Мишустина, основной акцент в новых нацпроектах будет сделан именно на промышленную сферу и на достижение технологического суверенитета.

То есть, на достижения науки и производства, на получение тех необходимых продуктов и технологий, которые будут, которые поставят Россию вне зависимости от наложенных на нее санкций. Кроме того, помимо задачи достижения промышленного и технологического суверенитета у нас будет стоять задача достижения технологического лидерства. Нашей стране нужно совершить серьезный рывок вперед.

Следует также учитывать, что нацпроекты стали не просто механизмом достижения национальных целей развития, но и хорошим инструментом для развития регионов нашей страны. Ряд регионов у нас в настоящее время находятся на уровне деградации – при наличии очень успешных регионов, то есть очевидно, что есть территории, которым необходима серьезная помощь. И помощь эта может стать эффективной только при наличии нужных инструментов и механизмов.

Это позволит ускорить социально-экономическое развитие территорий, что особенно будет востребовано в северокавказских республиках, Сибири, на Дальнем Востоке.

Эксперт Дмитрий Нечаев рассуждает о том, что ВЭБ.РФ выделила ₽25 млрд на инвестиции в технологические компании:

Я считаю, что это решение ВЭБ знаковое и символическое. С учетом того, что изначально, когда в России шло становление институтов развития, ВЭБ был в числе тех, кто действительно готовит институциональную основу для развития различных секторов экономики и реализации конкретных инвестпроектов. То есть ВЭБ наравне, к примеру, с особыми экономическими зонами, территориями опережающего социально-экономического развития, индустриальными промышленными парками является действительно институтом развития. И то, что предлагается сейчас, — это наконец-то переложение идей в конкретные политико-управленческие практики. Поэтому я не могу не приветствовать такое решение.

Второй момент, что касается конкретных средств. У нас на протяжении последних десяти лет реализовывалась задача обеспечения технологического суверенитета. Судя по тому, как председатель правительства Михаил Мишустин проводит стратегические сессии, эта задача обеспечения технологического развития является одной из приоритетных в работе нашего премьер-министра. После введения экономических санкций со стороны недружественных стран у нас появились узкие проблемные места в производстве стратегически важных технологических продуктов, где должно пройти импортозамещение.

Поэтому в машиностроении, станкостроении, авиастроении и ряде других подотраслей в промышленном комплексе (а всего в промышленном комплексе, насколько я знаю, 52 суботрасли, и в каждой необходимо обеспечение технологического суверенитета) нужно производство стратегически важной продукции, чтобы у нас не возникли проблемы функционирования многих других смежных отраслей. И особенно тех, которые работают на национальную безопасность.

Поэтому в данном случае, особенно с 2022 года, идут инфраструктурные инвестиции со стороны государства в виде бюджетных средств. Ну и, разумеется, в этом отношении должны внести свой вклад ключевые банки. Вот ВЭБ — один из них, тем более, что, как я уже отметил выше, ВЭБ является не только чисто банком, он еще и институт развития, в отличие от, скажем, того же Сбербанка. Поэтому в этом отношении все выглядит очень даже логично. Я давно жду таких мер, когда не только государство вкладывает свои бюджетные средства, но и вкладывает свои средства и отечественный бизнес.

Более того, в течение последнего года, как я обратил внимание, у Мишустина параллельно с задачей обеспечения технологического суверенитета появилась новая, более масштабная задача, более стратегически важная. Это обеспечение технологического лидерства. То есть просто заместить важную технологическую продукцию, которую раньше мы закупали по импорту, уже мало. Важно, чтобы в ряде ключевых направлений появилось новое производство и появилась новая продукция, которая не только конкурирует с импортной, но и превосходит ее.

И, конечно же, без масштабных инвестиций и со стороны государства, и со стороны банковских и других частных структур это будет крайне сложно сделать. Поэтому в данном случае решение ВЭБ четко соотносится с теми ключевыми задачами, которые ставят глава государства и председатель правительства. И судя по тому, как сейчас волевым решением продавливаются (именно продавливаются), очень важные для экономики и национальной безопасности проекты, с учетом того, как внимательно смотрят правоохранительные органы, чтобы эти средства не разворовали по пути, я убежден, что в настоящее время невероятно высокая вероятность того, что эти проекты будут реализованы. И мы увидим, что ВЭБ осуществил ряд проектов, которые увязываются и с обеспечением технологической безопасности, и с обеспечением приоритетной задачи технологического лидерства.