Эксперт Геннадий Деттер рассуждает о том, что разрыв между зарплатами в регионах достиг рекордных 182 тысяч:

Я бы начал с того, что зарплата в рыночной экономике – это элемент затрат, издержек. А бизнес в рыночной экономике стремится к их минимизации. Поэтому при разговоре о размере заработных плат надо исходить из рыночной экономики и из ситуации на рынке труда в регионе (или в городе) и в целом по стране. С этой точки зрения зарплаты сейчас очень непропорциональны.

Недавно на сайте Центра занятости по нашему региону я видел вакансию учителя русского и литературы с зарплатой в 70 тысяч рублей, учителя географии – в 90 тысяч и вакансию экскаваторщика с зарплатой в 400 тысяч. Разве это – нормальное соотношение? Очевидно, что нет. И дело не только в том, что экскаваторщик едва ли имеет высшее образование – может, окончил курсы экскаваторщиков. А дело еще и в том, что тот же учитель, в соответствии с майскими указами президента, должен получать 100% от средней зарплаты в регионе.

У нас на Ямале средняя зарплата – 160 тысяч рублей. И я не понимаю, почему предлагается идти работать учителем за 70 тысяч. Эта сумма в нашем регионе уйдет только на питание и ЖКХ, никакое развитие с такой зарплатой невозможно. Это приводит к тому, что учителей у нас уже не хватает. И если ранее их могли привлекать северные надбавки, то сейчас и этого не видно. Неужели из Москвы, Санкт-Петербурга, даже из Тюмени на такие зарплаты учителя к нам поедут? Ведь уровень жизни тут значительно ниже, чем там! И даже средней зарплаты не предлагается – там они могут заработать больше!

Да, средняя зарплата у нас достаточно высока, но это потому, что в регионе присутствует «Газпром». Так ведь и уровень цен у нас выше, чем, допустим, где-то в других регионах Чукотки. Конечно, в целом в арктических регионах зарплаты достаточно велики, но ведь вопрос в том, что реально там можно на них купить. Тут очень и очень есть что еще исследовать – ведь на деле даже столь высокие заработные платы не всегда означают расклад в пользу жителей Севера. И вопрос зарплатного неравенства в регионах оказывается еще более сложным, чем на первый взгляд.

К сожалению, глубоких исследований на этот счет я не видел. А на мой взгляд, логика в уровнях зарплат в настоящее время нарушена. И правительство, кажется, вовсе не стремится регулировать эту сферу: единственный механизм у него – это МРОТ, минимальный размер оплаты труда. Его в кабмине могут поднимать, индексировать с учетом инфляции. Но, честно говоря, обоснования этого уровня мне не представляются хорошими.

И тут еще любопытно вспомнить недавний интересный опрос об уровне желаемой зарплаты. В среднем люди получилось, что люди хотят иметь зарплату на уровне 200 тысяч рублей. При этом реальные зарплаты в некоторых регионах, если говорить о минимальных, до сих пор составляют около 20 тысяч. То есть абсолютно очевидно, что заработные платы у нас существенно занижены, а государство не регулирует их уровень даже для бюджетников. Но разве мы можем себе это позволить – вынуждать учителей или нищенствовать, или страшно перерабатывать?

Нечто похожее у нас уже наблюдается и в вузах, то есть уровень заработных плат у нас определяют сиюминутные обстоятельства. И я не вижу политики, направленной на повышение зарплат, повышение уровня жизни населения в России. Напротив, предпринимаются усилия (Центробанком, например) по охлаждению экономики, что обещает падение спроса на рабочую силу. А значит, заработные платы будут не расти, а уменьшаться, а еще будут происходить сокращения персонала. И все это выльется в снижение уровня жизни граждан.

В общем, я бы сказал, что изменить что-то в нынешнем распределении уровня зарплат по регионам очень сложно. Потому что у нас в этом отношении до сих пор не проводится четкой политики, несмотря даже на майские указы президента.

Эксперт Геннадий Деттер рассуждает о том, что регионы неэффективно потратили бюджетные кредиты на инфраструктуру:

Я не занимался принципиально отслеживанием судьбы бюджетных кредитов, выданных на развитие инфраструктурных проектов, но у меня сложилось впечатление, что информационное обеспечение выдачи этих кредитов, их планирования использования и самого использования было очень слабым. Я даже не мог бы сказать, куда, например, на Ямале пошли эти кредиты. Новость про округ, регион и его территории у нас выходят каждый день, но про бюджетные кредиты с момента новостей об их выделении я ни разу не слышал. Где-то случайно попадалась публикация о том, что вроде бы на Ямале их планируют потратить на инженерную инфраструктуру, но и это было давно. А как обстоят дела сейчас, как выполняются эти планы и были ли освоены эти деньги, пресса не сообщала.

На мой взгляд, это уже говорит о недостаточном внимании к проблеме. Скажем, про национальные проекты, что называется, на каждом заборе пишут. И действительно, есть пояснения: вот эта дорога построена с привлечением средств нацпроекта, вот тут за счет средств нацпроекта обеспечено освещение. То есть в этом случае мы видим, как используют деньги: об этом больше говорят, за них отчитывается. В то время как бюджетные кредиты на развитие инфраструктуры – это словно какие-то дополнительные, лишние деньги, которые буквально с неба свалились на регионы и затерялись среди различных программ, нацпроектов и прочих строек и планов.

По-видимому, не все регионы действительно хорошо продумали, на что именно стоит потратить эти деньги, и потому примерно в трети их них реализация проектов не принесла ожидаемых доходов. А кроме того, контроль за расходованием средств этих кредитов явно был недостаточным – и этого также можно было ожидать, учитывая отсутствие публичной информации об их использовании. Словом, выбранные проекты реализовывались небезупречно, а где-то и вовсе спустя рукава. Что, собственно, проверка Счетной палаты и выявила. Но это просчет не только региональных структур – федеральные тоже напрасно пустили реализацию этих проектов на самотек. В результате два года они вообще ничего не слышали про эту работу, а теперь, конечно, выясняется, что она не была эффективной.

Так что, наверное, хорошо, что хотя бы сейчас аудиторы все это оценили. Не знаю, найдут ли концы, заставят ли регионы вернуть эти средства. Но у федерального бюджета, как мы знаем, есть проблемы с наполнением, так что заниматься такой работой сейчас весьма актуально. Однако, повторю, на мой взгляд, регионы просто не были готовы к этим деньгам и вынуждены были срочно решать, куда именно их применить и какие при этом выстроить схемы. То есть, допускаю, у них было слишком мало времени для того, чтобы сделать лучший выбор. В этом смысле он получился у многих субъектов Федерации недостаточно продуманным. С их точки зрения, им достаточно неожиданно сказали взять деньги и построить что хотят полезного.

Такая схема по сути своей немного вне бюджетного процесса, и уже поэтому она во многом выпала из-под контроля. Но если говорить о том, значительный ли ущерб может нанести бюджетной системе происшедшее, я бы все же напомнил, что эти кредиты не были большими. В принципе, региональные бюджеты могут себе позволить их вернуть за год-два. Ну, а тот факт, что ответственности за освоение этих средств изначально не определялось, я воспринимаю как некую недоработку Минфина. Учтет ли он это при выработке правил для казначейских инфраструктурных кредитов? Вероятно, да. Но я думаю, что в ближайшее время предоставление таких кредитов не повторится. Сейчас не та ситуация.

Эксперт Геннадий Деттер рассуждает о том, что свыше ста моногородов могут потерять господдержку:

Существующая государственная поддержка не вытаскивала моногорода на уровень стабильности или, тем более, развития. Она была недостаточна, она недостаточна сейчас – и, видимо, будет недостаточна впредь. Просто у нас есть проблема с наполнением бюджета, и она вынуждает искать, как можно сократить расходы. Вот в МЭР и нашли еще одну опцию, от которой можно отказаться в ряде случаев. Может быть, как раз потому, что все равно от нее нет пользы и толку.

Должен сказать, что я не видел ни одного примера того, чтобы моногород благодаря господдержке вышел из этого состояния и стал устойчивым и стабильным. Потому что таких примеров нет. Причем если посмотреть по северным городам, они все, по сути, и являются моногородами: это города, возникшие возле какого-то месторождения или транспортного узла, то есть они живут в силу освоенческих подвигов эпохи СССР, а на деле теперь не очень-то нужны.

У нас, к сожалению, рыночный подход все еще превалирует над государственным, пространственным подходом, и предприятия, вокруг которых возникли моногорода, стремятся, как всякий бизнес, сокращать издержки. Так вот, им выгоднее порой возить вахтовиков, чем платить повышенные зарплаты местным жителям, чтобы налоги шли в бюджеты, или чем брать на себя некие социальные программы. Так что иногда эти предприятия просто максимально экономят, и государство им не мешает.

Моногорода же в принципе неустойчивы. Скажем, когда построили завод, он процветал – и вокруг него рос город. Но потом что-то в мире изменилось – допустим, уголь стал не слишком нужен. И вот уже Воркута стала не нужна! В городе когда-то жили 150 тысяч человек, а сейчас живут 50 тысяч. И власти уже думают, что с эти городом дальше делать. Уголь-то еще есть, и можно из него электричество вырабатывать на месте, как это делают китайцы. Но ценовая политика изменилась – и встает вопрос, что предпринять. Не закрывать ли целый город.

Механизмы господдержки моногородов, насколько я видел, дают какие-то копейки на поддержку занятости, но они не решают глобальной проблемы. А она связана с экономическим устройством страны. Выбранный нами рыночный путь абсолютно не подходит для огромных территорий России – здесь все-таки нужна более плановая пространственная экономика. Если не переходить на нее, мы скоро все города закроем! И будет у нас территория будет пустая, чистая и готовая к прихожу китайцев. Мол, заходите, дорогие друзья, и занимайтесь тем, кому что нужно.

Если проговорить это, становится понятно, что так действовать нельзя. Мы должны развивать, должны делать что-то, чтобы люди жили на наших территориях. Пространственная освоенность, города, поселки, села – это важно. А мы сейчас в рамках муниципальной реформы, например, закрываем сельские поселения. Ну, не будет у нас больше сельских администраций – и что тогда в селе делать? Рыба не ловится, пришел неурожай – и все, нет села. Люди уехали… Собственно, поэтому люди на Алтае сейчас и шумят поводу реформы МСУ.

В заключение я бы хотел еще сказать, что у нас, по сути, гораздо больше моногородов, чем мы считаем. Просто мы не признаем их таковыми. Особенно много их на Севере. Вот нефть и газ заканчиваются – и тот же Сургут начинает пустеть. И пока мы не придумали, что с ним делать, туда уже приезжают только в основном выходцы из Средней Азии. А местное население уезжает. Город уже выглядит как населенный пункт в какой-то среднеазиатской республике.

На этом фоне решение сократить число моногородов, формально подходящих под критерии моногорода и получающих в силу этого небольшую господдержку, не так уж существенно. Это просто попытка немного сэкономить там, где позитивного эффекта от господдержки и не было.

Эксперт Геннадий Деттер рассуждает о том, что Мишустин объявил о создании территории опережающего развития на Колыме:

Честно говоря, я удивлен этой новостью. Об опережающем развитии Колымы раньше речи не шло, тема возникла достаточно внезапно. Наверное, это означает, что какой-то проект, идея, которую можно положить в основу развития территории, существует и кто-то доказал правительству необходимость создания такой экономической зоны. Я, к сожалению, не знаю, какая именно это идея. Но я так понимаю, что и СМИ пока в своих публикациях на этот счет были не слишком конкретны в том, какой именно бизнес там хотят развивать и почему считают, что в регион придут компании с инвестициями.

В общем, не могу на сегодняшний день объяснить, какая необходимость именно на Колыме это делать. Мы знаем, что в регионе развита золотодобыча, там хорошие золотые прииски. Возможно, открыто новое месторождение, которое необходимо запустить, и возможно также, что совместно с Китаем местные предприятия готовы попытаться это сделать. Какой еще там бизнес получает или может получить развитие? Допустим, туризм, в том числе экстремальный…

Есть еще возможность развивать рыбодобывающую или рыбоперерабатывающую промышленность, но на рыбе сильно не разбогатеешь. Она может давать прибыль, которая поддержит средний уровень какого-нибудь поселка. Кстати, с учетом новых технологий там и люди-то практически не нужны… Но позволит ли это развивать территорию? И можно ли вообще говорить об опережающем развитии, если эта территория не просто сильно просела в постперестроечные годы, но и основательно обезлюдела? Из региона уехало очень много людей.

По их рассказам, инфраструктура в Магаданской области находится в поистине плачевном состоянии. То есть территорию, безусловно, требуется развивать, но кем? И за счет чего? Где та точка приложения сил, оттолкнувшись от которой получится вдохнуть жизнь в эти просторы? А ведь если эту жизнь туда не мы вдохнем, придут китайцы. Или еще кто-нибудь, те же американцы  попытаются. Это ведь огромная проблема Арктики и Дальнего Востока в целом: богатейшие территории практически не освоены и все еще не осваиваются, больших проектов по освоению их нет.

Есть только точечные: где-то добывают нефть, где-то – газ, где-то – золото. И, в принципе все. А инфраструктура не развивается, города и поселки закрываются, территории опустошаются, людей становится все меньше. Конечно, тут нужно что-то придумать. И если у нас получится раскрутить маховик развития региона, можно будет только порадоваться этому, да еще, может, и использовать этот опыт в других регионах с аналогичной ситуацией.

К сожалению, пока радоваться решению о создании ТОР мне мешает тот факт, что создававшиеся до сих пор особые экономические зоны сколько-то существенного результата ни на Колыме, ни где-либо еще не дали. Выход у этих проектов был очень маленький. Потому что для развития экономики нужны люди, много людей, а население в России пока снижается.

Вот и получается, что нам под силу в основном добывать сырье и гнать его на экспорт. А это, конечно, не развитие – это то, что мы отбираем у будущих поколений.

Эксперт Геннадий Деттер рассуждает о том, что Россия оказалась в конце рейтинга по уровню доверия к ученым:

Мне попадалась на глаза публикация об этом исследовании. Могу сказать для начала, что я не особенно удивился тому, что результат у России в таком рейтинге низкий. К сожалению, это то, что я вижу ежедневно: у нас в стране нет общественного внимания к науке, нет интереса к деятельности ученых, нет доверия к результатам этой деятельности. Нет даже уважения к занятиям научной работой в принципе… Или, возможно, это особенно бросается в глаза вдали от Москвы, Петербурга и Новосибирска, не знаю.

Так или иначе, у нас на Сахалине и моим коллегам, и мне самому не раз приходилось слышать, когда говорили о результатах своей работы, что-то вроде: «Ну, какие вы ученые? Тут у нас ученых нет». Люди абсолютно серьезно считают, что научная мысль (а может, и любая творческая мысль) может существовать только в специальных условиях: в больших городах центральной части России, в вузах с хорошей материально-технической базой и так далее. И, в общем, средства массовой информации в этом их не разубеждают.

У нас об открытиях СМИ рассказывают редко и в каком-то столь замысловатом ключе, что они обязательно выглядят чем-то, оторванным от реальности. Например, ученые изобрели новый материал, который появился как-то вдруг, как с неба свалился. Почему они взялись изобретать его, зачем он нам нужен? Над какими проблемами работают наши крупнейшие научные центры, уж не говорю о некрупных? Многие ли это знают? Конечно, немногие. Потому что немногие и вообще этим интересуются. Люди живут совсем другими вещами.

У нас ни в передачах, ни в художественных произведениях давно уже не рассказывают о работе ученых, зато о работе полиции и силовых подразделений идет сразу несколько сериалов. Да, недавно показывали фильм о Ломоносове. Но он шел только на канале «Культура», и что-то мне подсказывает, что его практически никто не смотрел. Уж не говорю о фильмах, которые показывают в кинотеатрах – там тема ученых и научной работы вообще никак о себе не напоминает.

Если к этому прибавить невысокие заработные платы, то откуда в обществе возьмется уважительное отношение к ученым и вообще науке? Пока в нем преобладают представления о том, что вот есть же мобильный телефон, есть выход в интернет – и каждый теперь как будто бы знает все. Это чрезвычайно далеко от реальности, но такое впечатление у людей складывается из-за той информационной политики, которую проводит наше государство.

Эксперт Геннадий Деттер рассуждает о том, что в Москве обсудили приоритеты развития морской науки:

Мы с вами уже говорили, насколько я помню, о морских перевозках, судостроении ледоколов и других судов арктического класса. И о том, что главной проблемой, о которой, по сути, мало говорится, является тот факт, что ни у кого пока нет точного прогноза, а в итоге – и точного плана относительно того, сколько и каких судов нам будет нужно уже в ближайшем будущем для развития арктических территорий и мореходства в Арктике. И будут ли они нужны вообще.

Сложность в том, что никто пока достоверно не может сказать, будет ли продолжаться потепление и освобождение арктических территорий ото льда, с какой скоростью, если будет, и не повернет ли этот процесс вспять. Соответственно, мы пока не можем понять, будут ли актуальны для нас Северный морской путь, речная навигация на арктических территориях и даже развитие железнодорожной сети в стране. Растает лед в Северном Ледовитом океане в значительной степени? Или лишь отчасти? Замерзнет ли океан снова? Все эти прогнозы сейчас рассматриваются как возможные.

Однако без понимания того, что именно является наиболее вероятным сценарием и на какое развитие событий нам нужно ориентироваться, мы не можем, по сути, подготовиться ни к чему. Таким образом очевидно, что хотя бы для выработки долгосрочной стратегии развития, которая будет актуальной, нам необходимы данные и выводы, которые могут представить только ученые. Без их участия все наши планы и намерения, по сути, находятся сейчас в подвешенном состоянии, так как уровень неопределенности сейчас очень высок.

Да, неопределенность перспектив существует всегда, но сейчас она выше обычного в том, что касается именно арктических территорий, потому что пока именно эта область Земли откликалась на изменение климата самыми выраженными проявлениями. Поэтому для того, чтобы планировать водить Северным морским путем сухогрузы, чтобы строить ледоколы или переориентироваться на строительство судов для речного флота, мы нуждаемся в результатах труда ученых больше, чем когда-либо.

Вопросы к ним в части развития арктических территорий на деле затрагивают гораздо более широкий круг проблем. Скажем, нам было бы очень важно понимать, что будет с торговлей Китая с Европой, а также с нами – от этого зависит ответ на вопрос, нужно ли нам расширять Восточный полигон, обновляя БАМ и Транссиб. В общем, нам нужно от ученых то, что нельзя определить полномочиями органов власти совершенно никак.

У нас, кстати, сейчас в абсолютном загоне речные перевозки, а ведь они, возможно, смогли бы использоваться для развития территорий не менее активно, чем морские! Но все суда этой категории у нас – еще 1970-х годов постройки и даже старше, и они по мере старения списываются, а не заменяются. Недавно у нас списали теплоход «Михаил Калашников», построенный в ГДР в 1950-х годах. И ничего иного не построили! В результате пассажирских речных перевозок в регионе уже практически нет.

В Якутии некоторое время назад выдвигали планы по созданию судостроительного кластера для речных перевозок по Лене, но ни о каких результатах воплощения этих планов ничего не слышно. Между тем речные перевозки во многих случаях были экономически выгоднее, чем железнодорожные, несмотря на их сезонность.

Увы, сейчас ко всем прочим вопросам, которые осложняют решение проблем этого сорта, прибавился и вопрос о том, где нам взять инвестиции. Наши собственные инвестиции ведь сейчас резко ограничены в силу решений Центрального банка по ставке – на фоне ее высоких значений все тормозится и ставится на паузу… В общем, нам необходимо что-то делать как для выработки долгосрочной экономической политики, так и для ее реализации.

Эксперт Геннадий Деттер рассуждает о том, что учет госрасходов на исследования и разработки переводят в электронную форму под контролем РАН:

Эту идею можно воспринять двояко. С одной стороны, прослеживается намерение повысить роль Российской академии наук, в частности, как эксперта. Об этом говорилось давно – и вот, по-видимому, для таких перемен мы дозрели и решили РАН экспертные функции все же передать. С другой стороны, в современном мире нельзя уже все держать в одних руках.

Если вспомнить историю с Академией наук СССР, где все и было, что называется, в одних руках, то мы увидим, что какое-то время эта система работала хорошо, а потом, примерно в 1980-х, начала давать сбои. Не могу точно назвать причин этого, но думаю, что проблема заключалась в отсутствии конкуренции. В научном мире тоже должна быть конкуренция – конкуренция различных школ, институтов, университетов.

Ладно бы РАН сейчас отдали экспертизу научных проектов и отчетов только академических учреждений! А университетские исследования не отдавали бы. Их отдавать под РАН было бы не совсем верно, потому что вузы – это самостоятельные учреждения, там не просто есть студенты – там в результате другой научный потенциал и интерес к другим направлениям.

Поэтому экспертизу РАН в этом секторе я бы предпочел видеть рекомендательной, а не разрешительной или запрещающей по сути. Мне кажется, для науки нужна именно консультативная функция РАН по отношению к вузам. А сказать, что им следует ориентироваться полностью на мнение Академии, было бы неправильно.

Должны быть какие-то параллельные исследования, может быть, даже не в том направлении, которое мы сейчас усиленно развиваем. Надо понимать, что для науки важно все, включая и отрицательный опыт.

Поэтому я и считаю, что повышение роли РАН, которой ранее несколько подрезали крылья, – это хорошо и здорово. Но все же сейчас стоит думать о пользе конкуренции, пользе разных подходов и разного видения.

Никакой плановой науки быть не может, наука ведь, можно сказать, – нечто живое. И поэтому ставить исследования университетов под контроль РАН я бы не стал. Хотя рекомендательное значение ее оценки и сохранил бы.

Эксперт Геннадий Деттер рассуждает о том, что для развития Севморпути  потребуется более 100 судов ледового класса:

Безусловно, у нас есть серьезные проекты развития Северного морского пути. Но самая главная проблема, которая тут возникает, – это проблема прогнозирования и планирования будущего. У нас часть планов базируется на примерных, теоретических прогнозах: по сути, до сих пор непонятно, откуда и в каком объеме возьмутся те грузы, которые мы хотим по Севморпути возить, и каковы на этой территории будут условия через примерно пять лет, к 2030 году.

Сейчас объемы ежегодных перевозок по Севморпути не очень велики, нам хватает мощностей нашего ледового флота. Но предполагается ведь, что к 2030 году объем грузоперевозок по нему будет достигать примерно 80 миллионов тонн. Хотя часть экспертов уже признали эту цифру недостижимой – нам негде взять столько грузов. А если таких объемов перевозок не будет, зачем тогда нам строить огромный ледовый флот?

Неясны также условия на Севморпути: мы не может с уверенностью сказать, продолжится ли потепление, ускорится ли оно, замедлится или сменится похолоданием. Возможны все сценарии: что ледовый флот для прохождения по СМП не будет нужен вовсе, так как море будет чистым ото льда круглогодично на всем протяжении пути; что он будет нужен в той же мере, в какой сейчас; и что льды снова перейдут в наступление и Севморпуть не будет круглогодичным – а тогда потребуется больше не только судов ледового флота вообще, но и ледоколов в частности.

Но если он не будет круглогодичным, то даже в случае появления огромной грузовой базы мы никогда не перевезем все эти грузы за год. Кроме того, если пути через Суэцкий канал не будут закрыты, интерес других стран к использованию Северного морского пути не будет большим. Да, он для ряда направлений позволяет чуть ли не вдвое сократить время транспортировки, но через Суэцкий канал все суда ходят свободно, а по Севморпути суда, вероятно, смогут идти только за ледоколами. А их в мире мало.

Ответов на вопросы, что же именно нас ждет в этой истории, к сожалению, нет даже в высоких кабинетах, потому что никакая наука эти ответы получить пока не в силах. Ясно одно: мир стоит перед большими изменениями, но куда в результате повернет наша и мировая экономика и политика, пока непонятно. Словом, как геополитический ресурс Северный морской путь для нас значит очень много, терять его нельзя. Но надо ли массово строить ледовые суда для его использования – вопрос открытый.

На мой взгляд, те примерно полтора десятка судов ледового класса, которые мы можем построить собственными силами до 2030 года, – и есть вполне достаточный на настоящий момент темп наращивания размеров ледового флота. Мы все равно в этом опережаем другие страны, и если наши прикидки окажутся правильными, мы сумеем использовать эти суда. Хотя если экономика Европы будет и дальше падать, даже Китай окажется перед затруднительным вопросом, что же именно туда надо возить. А уж потом – каким путем.

В общем, мне представляется, что пока нам не нужно заказывать строительство сотни судов ледового класса на чужих верфях. Тем более что средства из бюджета разумнее было бы вкладывать в социальную сферу, а не в чужие верфи, не в иностранный бизнес. Поэтому я думаю, что пусть лучше все идет так, как сейчас. А через пять лет, видимо, станет чуть яснее, какие ожидания оправдываются и что нужно предпринимать.

Эксперт Геннадий Деттер рассуждает о том, что Минстрой предлагает субсидировать регионам их инфраструктурные обязательства:

На мой взгляд, это разумный шаг – инфраструктурные обязательства регионов стоит поддерживать. Проблемы в этой сфере есть на любых территориях. В основном это проблемы жилищно-коммунальные и транспортные, которые всегда быстро отражаются на качестве жизни людей. Другое дело, что приведенные газетой цифры удивляют: 120 миллиардов рублей на период до 2030 года – это очень и очень немного. Этого хватит разве что на проектирование каких-то объектов или самое начало серьезного строительства, но не более того.

Я бы сказал, что это – отличительная черта и слабое место вообще национальных проектов: цели у них озвучиваются правильные, принципы красивые, а финансирование не всегда совпадают с этим. Поэтому нацпроекты часто воспринимаются как инструмент пиара, а не инструмент решения стоящих перед регионами или страной в целом задач. Мы у себя в регионе часто видим, например, щиты вдоль дорог, информирующие о том, что дорога построена за средств национального проекта. Но потом эта дорога быстро выходит из строя (у нас до сих пор часть дорог строят с использованием старых технологий).

Безусловно, дополнительные вложения в инфраструктуру нам нужны – и транспортную, и в коммунальную, и в энергетическую, и во всякую иную. Мы знаем, что каждую зиму множество населенных пунктов сталкивается с тем, что тепло- и водоснабжение, а кое-где и энергоснабжение оказываются нестабильными. Это чрезвычайно наболевший вопрос: есть населенные пункты, в которых велика проблема с питьевой водой, и водопровод вполне может прекратить работу. На его обновление каждый год не хватает денег, как не хватает их на обновление труб в системе теплоснабжения, из-за чего многие жители даже крупных городов регулярно оказываются в холода в неотапливаемых помещениях.

Сейчас у нас стала увеличиваться расходная часть бюджета и это дает надежды на решение такого рода проблем, пусть и постепенное. Однако тут принципиально достаточное финансирование, чтобы одни пришедшие в негодность коммуникации не меняли на другие, столь же невысокого качества, которые вскоре выйдут из строя. А такие замены мы видим, по сути, каждый год: одни трубы выкапывают, другие такие же – закапывают. В общем, хотя сам принцип в данном случае выбран верный, важно, чтобы на его реализацию выделяли достаточно средств. Тогда мы сумеем обновить не просто сами составляющие коммуникаций, но и технологии.

Эксперт Геннадий Деттер рассуждает о том, что правительство планирует выдавать компаниям гранты на использование мощностей суперкомпьютеров:

В принципе, я бы назвал такое решение ожидаемым. Время использования суперкомпьютеров для решения сложных задач уже наступило, и надо как-то делить время их работы среди тех, кто заинтересован в использовании таких вычислительных мощностей. Во всем мире их уже пытаются внедрять в массовое использование, и нам также следует этим озаботиться, если мы не хотим все больше отставать от других стран.

Мне пока сложно представить, как это будет происходить, поскольку тут может возникать много вопросов как на стадии формирования исследовательских команд и построения алгоритмов, так и на стадии выделения задач для суперкомпьютеров в целом. Постановка задачи – сама по себе достаточно очень сложная задача. Где именно мы такие мощности станем применять, для чего использовать?

Скажем, легко представить себе, что суперкомпьютер может применяться в геологоразведке и решении вопросов о запасах полезных ископаемых и вероятной стоимости их добычи. То есть компании вроде «Газпрома» и «Газпромнефти» могут быть очень заинтересованы в исследованиях с использованием суперкомпьютеров, и если они еще не располагают подобной техникой, то вполне могут претендовать на время тех машин, которыми располагает, скажем, «Сбер». Востребованы они могут быть и метеорологами – насколько мне известно, в США перед суперкомпьютером ставили задачу оценить ущерб от таяния вечной мерзлоты на Аляске.

Кстати, результаты, которые дали эти расчеты на суперкомпьютере, учитывавшем среди прочего данные спутниковых снимков, сильно отличались от результатов расчетов, которые проводили ранее обычным порядком. И разница составила не проценты и даже не десятки процентов – расчеты суперкомпьютера дали в два с лишним раза большую цифру. Потому что расчеты, совершаемые привычным порядком, в действительности не учитывали целый ряд дополнительно влияющих на ситуацию факторов. То есть мы видим, что использование суперкомпьютеров позволяет радикально повысит точность оценки происходящего, а значит – и прогноза.

Это приводит к мысли о том, что подобные расчеты могут пытаться применять и в экономике, где число переменных чрезвычайно велико. Насколько велика эта проблема, можно судить по тому, что среди экономистов ходит своего рода байка: дескать, Госплан, существовавший во времена СССР, перестал справляться со своими задачами именно из-за недостатка технических мощностей, необходимых при расчетах, и это стало одной из серьезнейших причин для экономического кризиса в стране, так как пропала возможность оценить, что, где и в каком количестве требуется производить, и система разбалансировалась. Сейчас, когда периодически заходят разговоры о том, не следует ли нам возродить подобие Госплана, идея использования суперкомпьютера в этой сфере может выстрелить.

Думаю, применение суперкомпьютеров потребуется и в ряде научно-технических исследований – например, связанных с космосом. Насколько я знаю, такой подход уже использовался и на Земле – для разработки автомобиля Aurus: с помощью суперкомпьютера рассчитывался полный цикл жизни автомобиля, от производства до утилизации, и условия, необходимые для производства.

Но, повторю, определять задачи для суперкомпьютеров должны специалисты, а не правительство, и потому я не очень понимаю, как может быть организована выдача грантов. Все-таки аппарат государства не располагает компетенциями, чтобы формулировать задачи подобного рода.