Эксперт Константин Селянин рассуждает о том, что власти решили закрепить схему «вези или плати» на РЖД:

Сегодня на рынке железнодорожных перевозок сложилась крайне странная ситуация, особенно в отношении угля. Для перевозки угольщики, как и другие производители, должны резервировать пропускную способность. То есть, фактически, РЖД должна на основании их заявки предусмотреть пропуск определенного количества конкретных грузов в определенном направлении.

Как мы знаем, в отношении угля, металлов, других товаров существует крайне лимитированный пропуск через БАМ и Восточно-Сибирскую магистраль. А когда угольщики или другие производители не предъявляют груз, получается, что и так ограниченные пропускные способности железной дороги не используются. Это приводит к парадоксу: с одной стороны, железной дороге не хватает пропускной способности, а с другой стороны она простаивает!

Конечно, эта ситуация ненормальна. И она бьет по карману РЖД очень сильно, потому что железнодорожники не получает оплату ни за зарезервированный груз, который не отправляется, ни за тот, который мог бы быть перевезен и получен на оплату вместо зарезервированного. Поэтому закономерно, что РЖД уже много лет настаивает на введении принципа «вези или плати». То есть железнодорожники хотят, чтобы зарезервированные пропускные мощности оплачивались в любом случае, независимо от того, будет отгрузка или нет.

Для РЖД это было бы удобно. Однако этот подход порождает другую проблему – так называемую дискриминацию при перевозке грузов. В такой ситуации преимущество получат те отрасли, которые имеют большую маржу и готовы резервировать или платить и даже увеличивать свои поставки. Но что тогда делать с углем, с металлами, которые низкорентабельны сейчас – и, соответственно, не получат очереди никогда? Тут правительство Российской Федерации должно найти какой-то баланс интересов.

На мой взгляд, баланс между интересами РЖД и производителей, которые должны иметь доступ, причем недискриминированный, к услугам РЖД, может быть найден. Возможно, принцип «вези или плати» распространят лишь на отдельные отрасли, а других отраслей это не коснется. Но тогда два этих подхода будут между собой конкурировать и для кого-то опять окажутся дискриминационными. Например, для тех, кто не может платить. А те, кто резервирует и не отправляет груз, по-прежнему смогут оставаться безнаказанными.

Производителям это будет неудобно, тем более что предлагается подписать контракт сразу на год. Однако в некоторых бизнесах (например, в сельском хозяйстве) есть ярко выраженная сезонность продукции. И если таким производителям придется резервировать перевозку на год, то в силу непредсказуемости урожая им, возможно, объективно придется меньше возить, чем они предполагали.

Так что правительству предстоит крайне сложную задачу. И все же, повторю, на мой взгляд, можно найти баланс интересов, который поможет РЖД избежать простаивания ее лимитированных мощностей, а производителям – находиться в более или менее равных условиях с точки зрения доступа к транспортной инфраструктуре.

Эксперт Константин Селянин рассуждает о том, что бизнесу запретят использовать иностранные «облака» с осени 2027 года:

Что касается очередной волны запретов на использование иностранного программного обеспечения, мое отношение следующее. Безусловно, государство в праве целях национальной безопасности устанавливать какие-то ограничения и, допустим, запрещать использование иностранного программного обеспечения или отдельных видов этого обеспечения в отношении государственных структур, государственного аппарата. Однако, я против того, чтобы государство предписывало это еще и частному бизнесу, крупному, а затем, видимо, последует очередь и малого и так далее. Это вот первое мое соображение.

Второе соображение — это то, чем обосновывает Минцифры введение подобных запретов, в данном случае на использование «облачных» иностранных технологий. Это указывает на то, что иностранное программное обеспечение может данные российских компаний, организаций, физических лиц каким-то образом использовать во вред компаниям и физическим лицам.

Однако, если мы посмотрим практику, то такие случаи у зарубежных крупных компаний, которые обеспечивают те же «облачные» технологии, если и есть, то их крайне немного. А вот у российских компаний из различных наших баз данные утекают регулярно. Поэтому, с точки зрения обычных пользователей, гораздо важнее, допустим, если это обычная компания, которая не занимается производством вооружений, не ведет какие-то секретные разработки, надежность этих систем, отсутствие возможности утечки этих данных, допустим, в руки конкурентов, гораздо важнее.

И будет ли российское ПО, программное обеспечение, обеспечивать эту функцию, в этом нет уверенности. Поэтому, как и все, что касается импортозамещения, я считаю, что, с точки зрения потребителей, гораздо более важными вопросами, чем страна-производитель продуктов, программного обеспечения каких-то услуг, является их качество и стоимость. И пока российские аналоги не отвечают этому приоритету, абсолютно правильно выбирать то, что работает лучше, стоит дешевле или обеспечивает большую надежность.

Эксперт Константин Селянин рассуждает о локализации производства в России:

Я очень скептически отношусь к термину «импортозамещение». Когда я задаю вопрос, почему нужно именно импортозамещение, то, как правило, ответы сводятся к неким патриотическим, мало подкрепленным, с точки зрения экономики, заявлениям.

Но если посмотреть на ситуацию, которая произошла в России за последние 30 лет, то мы увидим рост сельского хозяйства. Я напомню, что еще в 90-х годах Россия импортировала и зерно, и продовольствие, а сейчас является одним из крупнейших экспортеров зерна, занимая очень серьезную долю рынка, более 20%. И это стало возможным во многом благодаря тому, что в российское сельское хозяйство пришла и иностранная техника, те же комбайны, трактора и другие машины. Подтянулись наши производители, которые вынуждены были конкурировать уже не сами с собой, а с лучшими образцами мировой техники. Это привело к тому, что вот так российское сельское хозяйство преобразилось за буквально четверть века.

Примерно то же самое произошло и в других отраслях, к примеру, при производстве пищевых продуктов. Я могу привести пример компании, в которой я работал финансовым директором — это компания по производству гибкой полимерной упаковки, где практически 100% оборудования было импортным. И с точки зрения экономики и бизнеса важно не то, где произведено это оборудование, а собственно та производительность, которую оно обеспечивает. Я буду только рад, если российские производители будут производить оборудование столь же качественное, как их западные коллеги.

Другое дело, что в России это сделать, особенно сейчас, в условиях санкций, практически невозможно. Нужно ли нам такое импортозамещение, которое приводит к снижению конкуренции, когда делается ставка на свое, родное? И, конечно же, любое снижение конкуренции приводит либо к увеличению стоимости продукции, либо к снижению ее качества.

Да, я не исключаю, что отдельные российские производители могут делать оборудование действительно на уровне мировых стандартов, это не исключено. Но говорить об этом как о неком массовом явлении, конечно же, невозможно. Более того, вряд ли это будет возможно и через какое-то количество времени.

Вообще, альтернатива импортозамещению существует. Это называется международное разделение труда, когда одни страны прекрасно справляются, к примеру, как Швейцария, с изготовлением механических часов, а другие славятся своим автомобилестроением, как Германия либо Япония. И вполне возможно, что для России этот путь именно встраивания в международную систему разделения труда гораздо более экономически целесообразен, чем вот это пресловутое импортозамещение.

Еще один термин, который использовал господин Мишустин и который указывается в статье, меня очень удивил – «локализация». Обычно под локализацией подразумевается размещение иностранными производителями производств на территории страны. Более того, если вспомнить историю прихода автомобильных брендов в Россию, то примерно за 25-30 лет их пребывания в России они довели степень локализации своего производства с 25 до более чем 50. Потому что нужно понимать, что любое технически сложное изделие, такое как автомобиль или станки, требует присутствия множества смежников, которые производят сидения, подвески, части двигателей и так далее. Так вот в России эта локализация была, но после санкций, конечно же, все эти производители ушли.

Поэтому еще раз повторю: на мой взгляд, более целесообразное, чем импортозамещение, направление — это встраивание в международную систему разделения труда с льготами для локализации производства для иностранных производителей.

Эксперт Константин Селянин рассуждает о том, что приток средств в облигации стал рекордным за пять лет:

Действительно, в мире наблюдается весьма значимый подъем интереса к облигациям вообще и к облигациям страновым, в том числе развивающихся стран, к которым относится Россия. Однако мы видим, что в условиях санкций этот мировой спрос фактически не выплескивается в Россию. И те деньги, которые могли бы прийти на этом росте в Россию, я думаю, могли бы исчисляться миллиардами долларов.

К сожалению, этого не произойдет из-за санкций, из-за того, что фактически Россия сегодня отрезана от мирового финансового рынка. Если говорить об интересе отечественных инвесторов, то, несмотря на значительный прогресс паевых инвестиционных фондов по привлечению денег граждан, тем не менее их размеры и размер банковских депозитов, которые так же по большей части или в значительной мере идут на покупку облигаций, не сопоставимы.

Приведу пример. В статье указывается, что привлекли ПИФы в последнее время 66 миллиардов рублей. Цифра, конечно, выглядит весьма впечатляющей, но меркнет на фоне примерно 8 триллионов рублей, которые были только в прошлом году привлечены в депозиты банков. Поэтому, действительно, тот же ПИФ, инвестирующий в облигации, покупка которых тоже возможна, в том числе для физических лиц, является альтернативой депозиту. Но, с точки зрения доходности, они весьма близки, поскольку в конечном счете инвестируют в один и тот же инструмент — гособлигации, реже в облигации каких-то крупных компаний. С точки зрения известности, конечно же, депозиты выигрывают. Это более понятный инструмент.

Хотя стоит порадоваться, что и вот такой инструмент, весьма, на мой взгляд, прогрессивный, как паи инвестиционных фондов, тоже неплохо растет.

Эксперт Константин Селянин рассуждает о том, что угольным компаниям могут дать отсрочку по налогам и взносам на 63 млрд рублей:

Что касается мер поддержки угольной отрасли, объявленных российским правительством, собственно, отсрочки платежа по налогам на 5 небольших месяцев, то это практически ничего не изменит для угольщиков. Я напомню, что, по данным Минэнерго, только за первые 5 месяцев этого года, с января по май, убыток угольной отрасли в России составляет 112 миллиардов рублей.

Более того, мы видим, что сейчас закрываются массово шахты, уже примерно из 180 угольных шахт закрыта 51, по данным Минэнерго, другие шахты испытывают проблемы. И понятно, что тот убыток, который только нарастает в этом году, как сами угольщики ожидают, с нынешних 112 за 5 месяцев это будет порядка 300-350 миллиардов долларов в год.

Конечно же, эта мера абсолютно ничему не помогает. Угольщики продолжат, к сожалению, терять деньги.

Это связано, напомню, с санкциями, с изменившейся логистикой как следствием этих санкций, с резким падением цен на уголь и, в общем-то, малой пропускной способностью, прежде всего БАМа и магистралей, ведущих на Восток. Поэтому, к сожалению, эта мера абсолютно не спасет угольную отрасль. Потребуются другие изменения и дополнительная помощь в виде прямых вливаний денег, а не какой-то поблажки в виде отсрочки уплаты налогов.

Эксперт Константин Селянин рассуждает о том, что окупаемость цифровизации сырьевых компаний оказалась заметно ниже, чем за рубежом:

Вообще стремление к цифровизации всего, что угодно и как угодно, стало уже просто модой – наряду с импортозамещением. И зачастую у нас в этом плане делаются какие-то вообще ненужные вещи, либо делаются нужные вещи, но неправильно. Дело в том, что для успешного проведения цифровизации главное – не деньги, а мозги. Зачастую хороший инженер, понимающий, что такое цифровизация (и тем более – хорошая и понимающая это команда, компания) стоит гораздо больше, чем промышленный актив.

Приведу пример: недавно компания NVIDIA первой в мире перекрыла цифру 4 триллиона долларов капитализации. Можно посчитать, сколько это будет холдингов «Газпром», если его капитализация составляет несколько сотен миллионов долларов. Или возьмите компанию Google, у которых капитализация под 3 триллиона, то есть, опять-таки, во много раз выше, чем у «Газпрома». Хотя «Газпром» – это около полумиллиона человек, а вовсе не 50 тысяч, как в Google.

Поэтому современная цифровая экономика – это совершенно не то, к чему привыкли российские чиновники и управленцы, в головах которых главная идея: «Давайте мы добавим денег, и они дадут нам мультипликативный эффект!» Нет, это так не работает. Для того, чтобы это работало, нужны головы (которым, да, действительно нужны и деньги в том числе, но вначале все же именно головы, а затем – деньги). И когда достаточно легко говорят, что, мол, подумаешь, из России во времена частичной мобилизации уехало от 700 тысяч до 1,5 миллионов человек, то надо понимать, что уехали в том числе квалифицированные в цифровых технологиях кадры.

Это те люди, которые могли бы заниматься цифровизацией наших компаний, но они уехали. И они занимаются цифровизацией, и делают это успешно – но в других странах, на других проектах.

Теперь о том, что касается именно нефтегаза. В разных отраслях цифровизация нужна в разной степени, она решает больше или меньше задач. Так вот, у нефтегаза сегодня есть проблемы, которые не решаются цифровизацией. Это проблема месторождений, которые истощаются; это проблема отсутствия технологий и оборудования для новой разведки. И хоть как цифровизируй, а новая буровая с современным оборудованием не появится и разведка сама не проведется. Так что цифровизация нефтегазу, безусловно, нужно. Но здесь она не столь эффективна, как, допустим, в банковской сфере, где цифровые технологии действительно рулят и способны масштабировать бизнес.

Наконец, для низкой окупаемости цифровизации сырьевым компаний есть еще одна причина. Как указывают специалисты компанией «Уралэнерготел», с которой я хорошо очень знаком, проблему представляет дефицит квалифицированных кадров и дефицит необходимых навыков у персонала нефтегазовых компаний. Для того, чтобы управлять процессом с точки зрения цифровизации, оказались нужны совершенно иные навыки, чем те, которые есть у нынешних специалистов.

Это действительно так, и об этом можно было, в принципе, догадаться. Не какой-нибудь бином Ньютона все же. И, входя в цифровизацию, нужно было одновременно или даже заранее начать готовить людей, которые бы обладали соответствующими навыками. В общем, эта проблема тоже связана с отъездом специалистов из России. Об этом также следует помнить.

Поэтому и продвигается в этой сфере цифровизация совершенно не теми темпами, на которые рассчитывали. Повторю главную мысль: все, что касается цифровизации, решается не столько деньгами, сколько головами. Хоть сколько денег туда вливай, а если там не будет нужных голов, людей, понимающих, как это использовать, толку, к сожалению, тоже не будет.

Эксперт Константин Селянин рассуждает о том, что Минэкономразвития разработало особый порядок банкротства в угольной отрасли:

Разработка особого порядка банкротства для угольных предприятий мне представляется достаточно разумной мерой в сложившейся ситуации. Разумной, но в той же мере и вынужденной.

Да, действительно, мы видим, что уже второй год подряд предприятия угольной отрасли показывают значительные убытки. Поэтому, действительно, для того, чтобы угольная отрасль сохранилась, ну или, по крайней мере, сокращаясь, не превратилась в технологическую проблему, разумно подойти с особым порядком, который гарантировал бы надлежащую консервацию при закрытии шахт.

Дело в том, что закрыть шахту — это не то же самое, что закрыть, например, завод по производству сапог. Понятно, что это вредные производства, понятно, что консервация требует больших денег, но здесь фактически правительство этим измененным порядком берет затраты на себя, по крайней мере, в той части, которая предотвращает техногенные катастрофы и серьезные экологические проблемы.

Поэтому, еще раз повторю, мне представляется эта мера вынужденной, потому что мы видим, что многие предприятия либо уже банкроты, либо приближаются к этой стадии, либо это тенденция снижения прибыли, роста убытков, и она, скорее всего, будет продолжена в этом и, возможно, в следующих годах. Поэтому я не стал бы зарекаться относительно того, что этот порядок просуществует 2-3 года, а не более. Эта мера в сложившейся ситуации мне представляется вполне разумной.

Эксперт Константин Селянин рассуждает о том, что РЖД переносят сроки строительства Восточного полигона:

Решение о переносе сроков начала строительства третьего этапа Восточного полигона не явилось какой-то особой неожиданностью после того, как в конце прошлого года РЖД было принято решение урезать инвестиционную программу на 2025-й год почти вдвое, с полутора триллионов до 880 миллиардов рублей. Поэтому, безусловно, эти работы отложены, и вполне возможно, что они будут отложены не на год и не на два, а гораздо дольше, поскольку РЖД в сегодняшних реалиях вряд ли может себе позволить вот такие капиталовложения в основные свои фонды, строительство, расширение путей. Ну а помощи от государства ждать тоже не приходится в условиях дефицитности бюджета и в этом году, и, судя по всему, в несколько ближайших лет.

Кроме того, стоит отметить, что этот год преподнес еще один сюрприз для железнодорожников — упали объемы перевозок, и упали они довольно серьезно, примерно на 7,5% за первые 5 месяцев этого года, если сравнить с аналогичным периодом прошлого. Это значительное снижение объемов перевозки, а значит, и доходов, которые недополучили РЖД.

Более того, те цифры, которые показывают падение перевозок, допустим, металлургической продукции — около 30%, того же угля и так далее, говорят о том, что российская экономика замедляется. Как раз таки перевозки товаров, промышленных грузов тому самый надежный показатель. Этот процесс запущен и уже сейчас виден, и этот процесс довольно инерционный — он продлится как минимум весь текущий год, а может быть, это снижение продлится и далее.

Поэтому, конечно, в этих условиях говорить о том, что РЖД все-таки смогут через год или через два приступить к строительству третьего этапа Восточного полигона, не приходится. Скорее всего, его придется откладывать и далее.

Не получится ли так, что объемы грузоперевозок упадут настолько, что существующих уже мощностей будет достаточно? Наверное, это все-таки не так, но, тем не менее, РЖД начинают задумываться о том, насколько действительно обоснованы прогнозы, которые были еще полтора-два года назад, о сохранении, увеличении роста перевозок в восточном направлении. Не получится ли так, что действительно эти мощности, на которые придется выложить огромнейшие деньги, не будут задействованы полностью?

Эксперт Константин Селянин рассуждает о том, что предоставление части льгот на перевозку угля оказалось под вопросом:

Думаю, мы видим сейчас еще один виток кризиса в угольной отрасли России. Связана эта история с тем, что РЖД и регионы и предприятия, добывающие уголь, пытаются распилить ту небольшую прибыль, которую еще можно получать от транспортировки угля на северо-запад и на юг России (чтобы дальше уже экспортировать в европейские страны).

Действительно, это направление куда более выгодное, но все же оставляет крайне небольшую прибыль для угольщиков. А у РЖД логика такая: раз вы на этом направлении зарабатываете, поделитесь прибылью с нами. Напомню, около 70% цены экспортного угля составляет цена перевозки. Так вот, если отменить соответствующий понижающий коэффициент, мы фактически повысим цену этой перевозки.

Итак, РЖД говорит, что угольщики так зарабатывают. А те отвечают: все не так, мы теряем деньги на экспорте в Китай! И, кстати, в Китае с 2023 года действуют пошлины для ввозимого угля, и никакие дружеские встречи глав государств не могут это изменить. Так что логика угольщиков ясна: прибылями, получаемыми за экспорт угля в Европу, мы лишь отчасти перекрываем потери от поставок угля в Китай.

Их можно понять, потому что консолидированный убыток, в прошлом году достиг, по-моему, 120 миллиардов рублей. А если вы забираете деньги у угольщиков, то возникает угроза реального падения добычи, а затем – и увольнения работников. Если же вы субсидируете тарифы для угольщиков, они остаются на плаву, но тогда угроза есть уже для РЖД. Потому что это – значительный объем перевозки, а компания уже вынуждена отказываться, как в прошлом году, от большей части своей инвестиционной программы.

Решения, которые предлагают консолидированно и угольщики, и железнодорожники, выглядит так, как будто государство должно субсидировать перевозки угля. То есть производить их предлагается за счет бюджета. Это тоже нехорошо, так как означает, что компенсировать убытки РЖД будут все россияне, независимо от того, имеют ли они отношения к углю, там, к РЖД и так далее. И это конечно, совершенно негодная схема, особенно в условиях жесточайшего дефицита бюджета.

И если положение на рынках не изменится, не будет заметного роста цен на уголь, то эта ситуация будет только усугубляться. И сколько бы мы ни ставили заплатки на этот Тришкин кафтан, он будет рваться в других местах. То есть методами, которые сейчас предлагается эту проблему решить нельзя.

Эксперт Константин Селянин рассуждает о том, что решение вопроса вывоза угля из СФО позволит осваивать месторождения Тувы и Хакасии:

Действительно, наряду с Кузбассом в не менее бедственное положение попали и другие регионы, где добыча угля является одной из основных отраслей экономики. Это и Хакасия, и Тува, и часть Новосибирской области.

Сейчас сложилась ситуация, когда эти квоты государство вынуждено распределять между бедствующими регионами таким образом, чтобы в каждом из них суметь сохранить производство, рабочие места. Приходится, что называется, вручную латать эти дыры, поскольку выделение какой-то квоты на вывоз угля для, скажем, Хакасии, приведет к тому, что в других регионах этот объем останется невывезенным. Потому что общий объем вывоза не увеличивают.

Невозможность вывезти уголь в Китай, основной потребитель российского угля, означает, что будет вывезен не весь уголь, который хотелось бы экспортировать. Поэтому, видимо, и дальше ситуация будет развиваться по пути выделения квот. И здесь уже будут сказываться лоббистские возможности, ресурсы конкретных регионов.

Мы видим, что сейчас Хакасия добилась некоторых поблажек, которые, по крайней мере, дают еще один шанс на сохранение производства, рабочих мест. Получат ли такие квоты та же Тува, Новосибирская область? Посмотрим.

Но, повторю, к сожалению, это не решает общую проблему отрасли — низкую рентабельность производства. А сейчас уже речь идет о том, что добыча, по крайней мере, некоторых видов угля может стать убыточной. Ведь уголь не идет практически никуда, кроме как в Китай, да и вывоз его туда осложнен невысокой пропускной способностью железных дорог.

Поэтому данное решение, на мой взгляд, не устраняет отраслевой проблемы, а только несколько смягчает ее в отношении одного из регионов. Соответственно, одновременно оно усугубляет проблему для других регионов, которые квоты пока не получили.