Эксперт Максим Марамыгин рассуждает о том, что российские международные резервы обновили исторический максимум:

Вообще говоря, результат наращивания международных резервов, о котором сообщает Центральный банк, немного неоднозначен. Когда считают международные резервы, их считают все вместе, в том числе и замороженные. Потому что с формальных позиций эти резервы по-прежнему принадлежат Российской Федерации. Однако фактически мы понимаем, что не все из них доступны.

Если не ошибаюсь, сейчас осталось заморожено примерно 250 миллиардов долларов наших резервов, поскольку где-то половину всей суммы, находившейся на Западе, мы сумели извлечь. Часть поменяли на другие активы, часть выцарапали иным способом – использовались разные схемы.

Вы, вероятно, помните: несколько раз проходили, не привлекая большого внимания публики, сообщения, что Euroclear, бельгийский оператор, работающий с российскими долгами, давал добро на выведение части денег. Деньги выводились на обмены – например, под физических лиц. Таким способом, используя закрытые схемы, часть российских резервов из-под удара вывели.

Но где-то 250 миллиардов долларов составили замороженные в основном в Европе резервы, и они пока для нас недоступны. Так что, с одной стороны, рекордные 688,7 миллиарда долларов наших резервов – цифра красивая, и мы ее можем принять к сведению. Но с другой стороны, мы можем сейчас использовать на 250 миллиардов меньше. То есть 438,7 миллиарда – наши реальные деньги.

Хотя сам по себе рост международных резервов России лишний раз доказывает, что никаких больших проблем в российской экономике нет. И что мы правильно сделали, что лет 15 назад начали заводить резервы в золото – это нас во многом спасло в сложившейся ситуации.

Кстати, по нашему примеру и Китай, и многие другие страны группы БРИКС теперь заходят в золото, стараясь вывести из-под удара свои международные резервы.

Эксперт Максим Марамыгин рассуждает о том, что темпы роста экономики России за два года превысили 4%:

Еще в 2022 году, когда начались СВО и перестройка экономики страны на военный лад, многие экономисты (и я в том числе) говорили, что импульс развития экономики, который был дан экономической мобилизацией, даст толчок в развитии примерно на три года. И надо будет придумать другой стимул, что-то новое.

Действительно, три года мы росли шикарными темпами. Прошлый год вышли на 4,3% прироста ВВП – для большой развитой страны это шикарный показатель, потому что база роста у нас тоже большая. Мы ведь не Буркина-Фасо, чтобы было в год выпущено два трактора, а годом позже выпустили три – и вот вам уже плюс 50 процентов роста. У нас база большая, поэтому и 4% – это очень хороший рост.

Но в 2025 году уже многие стимулы периода мобилизации экономики перестают действовать. То, что можно было раскрутить, методами 2022 года было раскручено, и все, что можно было ускорить, ускорено. А сейчас надо что-то другое, сейчас нужны следующие стимулы. Их пока нет. Лично я вижу их в поствоенной экономике – в периоде, когда технологические наработки, которые пока уходят на оборону страны, пойдут в гражданскую отрасль.

Это период, когда мы наконец рывком должны будем развить беспилотную гражданскую авиацию, внедрять малые летательные средства в городах. Период, когда мы будем шире внедрять роботов-доставщиков, в том числе летательных и ползающих по улицам. Все технологии для этого у нас есть, сейчас это все можно производить в России. Причем производить и на продажу в том числе.

Это действительно может стать очень хорошим стимулом для развития экономики, и это – только одно из направлений. Их на самом деле много. Но пока, на фоне отхода от мобилизационной экономики, темпы роста могут быть в районе 1,4−1,6%. Это мой прогноз на 2025 год. А для дальнейшего роста надо что-то менять. Как нельзя всю жизнь завтракать только овсяной кашей, а надо как-то разнообразить жизнь, так и в экономике надо что-то обновлять.

Одни стимулы сработали, хорошо нас продвинули – теперь надо искать другие. Но поскольку мы уже задумались о новых стимулах на высоком государственном уровне, рост экономики в 2026 году уже может быть выше, чем в этом. Я так понимаю, что президент ждет предложений по стимулам. А то, что мы делаем сейчас, даст отдачу завтра.

Так что в 2026 году мы, скорее всего, вновь поднимемся до 2,5%, а то и выше. Как я слышал, ряд решений уже приняты, так что, думаю, на следующий год к росту ВВП на 2,5−3% мы снова подойдем.

Эксперт Максим Марамыгин рассуждает о том, что суд конфисковал аэропорт Домодедово в доход государства:

У нас сейчас одновременно идут процессы приватизации и деприватизации, и, в принципе, это нормально. Это вообще достаточно известная практика: ее очень активно использовали в свое время в Великобритании. Когда общественно значимые отрасли там приходили в упадок ввиду низкой рентабельности, их приватизировали, за счет государства поднимали, вкладывали деньги в экономическую безопасность. Например, шахты доводились до уровня нормальной текущей рентабельности – и после этого вновь продавались бизнесу.

Так что само по себе сосуществование этих двух противоположно направленных процессов в экономике нормально. Что касается непосредственно России, то мы долгое время избегали деприватизации, поскольку исходили из незыблемости права частной собственности как основы современного общества. Наши западные партнеры постоянно пытались сказать, что так и должно быть у цивилизованных людей. Однако после 2022 года этот их принцип уже не воспринимается как непреложный закон, потому что они сами его нарушили.

То есть пока им было выгодно, чтобы результаты приватизации 1990-х годов у нас сохранялись, они говорили о незыблемости частной собственности. Хотя приватизация эта проводилась отнюдь не всегда справедливо, поскольку в тот период у нас действовал не совсем правовой режим. Но когда нашим западным партнерам стало выгодно этот принцип отмести, они тут же забыли о собственных утверждениях. И через некоторое время наше государство изменило свое отношение к ранее звучавшим постулатам.

Ожидать этого следовало – собственно, именно поэтому я еще в 2022 году говорил, что с изменением своего подхода к российской собственности на Западе открыли ящик Пандоры. Потому что если можно нарушать принцип нерушимости частной собственности в одном случае, то почему нельзя в другом? И вот сейчас мы видим, что власти теперь так и относятся к праву частной собственности.

Если у властей есть неудовлетворение действиями нынешних собственников по каким-либо причинам (например, если речь идет о военных заводах, а их со-собственники находятся за границей, имеют паспорта других стран и могут тормозить деятельность предприятий или просто получать частично закрытую информацию, назначив своих людей на должности топ-менеджеров, а то и занимаются деструктивной деятельностью относительно граждан Российской Федерации либо государства в целом), то государство оставляет за собой право предпринимать действия по минимизации возможности нанести ему ущерб.

Поэтому я думаю, что процессы деприватизации, которые сейчас идут время от времени в разных российских регионах, обществом будут восприняты достаточно позитивно. Самое главное – чтобы такие явления не носили массового характера. Хотя закон о деприватизации, который рассматривается сейчас Госдумой в первом чтении, меня несколько тревожит, не скрою. Но пока прошло только первое чтение, и именно на этой стадии законопроекты могут существенно править. Посмотрим, что и как дальше примут.

В общем, если впредь деприватизация не будет носить массовый характер, а будут приниматься некие отдельные, выборочные решения, как сейчас это происходит через судебную систему, вероятно, это будет в чем-то даже иметь положительный эффект. В конце концов, не должно быть ситуации безнаказанности, бесконтрольности и абсолютной безответственности за свои действия под прикрытием права собственника. Нельзя, чтобы собственник считал, что может наносить ущерб государству в силу своего положения. Эти ситуации надо регулировать.

Эксперт Максим Марамыгин рассуждает о том, что у институтов развития появится рабочая группа в совете по нацпроектам:

У нацпроектов, по которым развивается социально-экономическое пространство России (не только экономика, а именно социально-экономическое пространство, потому что такие нацпроекты, как «Образование», «Здравоохранение» не укладываются в категории одной экономики), есть серьезная проблема. Очень сложно на сегодняшний день найти удобоваримый вариант определения того, насколько эффективно в рамках нацпроекта расходуются деньги.

Допустим, в нацпроекте по здравоохранению стоит задача сделать людей более здоровыми и увеличить продолжительность жизни. И запланировано построить столько-то больниц, столько-то медицинских центров – потратить деньги так-то. Отследить их трату можно, вот только это ничего не даст для понимания того, что именно расходование средств дало для достижения целей нацпроекта.

Скажем, запланированные больницы и медцентры построены, все деньги потрачены только на то, на что и хотели, – а продолжительность жизни не изменилась. Ведь появление даже десятка кардиоцентров не означает, что смертность сократится тотчас же. Значит, как оценивать нацпроекты с экономической точки зрения, мы понимаем, а как оценивать эффективность расходования средств на них – нет.

Потому что они ориентированы на изменение показателей, не напрямую связанных с деньгами, и сложно понять, насколько полезной оказалась трата денег для достижения именно этих целей. Методик оценки этого пока нет.

Так что вопрос эффективности расходования средств на национальные проекты является очень серьезным и животрепещущим. Все хотели бы, чтобы общество видело социальную отдачу от нацпроектов. А как этого достичь, никто не знает. Наличие больниц еще не равно здоровью населения, наличие школ – его образованности. И так обстоят дела с большей частью нацпроектов.

Мы пока изучаем их в основном с позиции расходования расходования денег, но уже пришли к пониманию того, что нужно, чтобы происходящее оценивали люди, которые смотрят на процесс шире. Как я понимаю, заниматься этим предстоит рабочей группе институтов развития. В нее входят люди, у которых есть опыт определения реальной эффективности расходования денег.

Это значит, что нацпроекты будут изучать не с позиции освоения средств, а с позиций достижения результата. То есть мы смещаемся в сторону более широкой экспертности оценки, не ограничиваем ее подходом Счетной палаты, аудиторы которой замечательно отслеживают экономические параметры.

Без этого оценка отдачи от нацпроектов по целому их ряду хромает, поскольку сложно увязать их реальные цели с экономическими действиями в рамках этих проектов. Думаю, что сейчас у нас пытаются наводить порядок с этих позиций.

Эксперт Максим Марамыгин рассуждает о том, что власти готовят новый налоговый маневр для нефтяной отрасли:

Сразу хочу сказать, что хотя намерение поддержать нефтяную промышленность в целом понятно, на мой взгляд, поддержку как в виде налогового маневра, так и в виде инвестиций имеет смысл направить в первую очередь на другие отрасли. Да, чисто теоретически любая поддержка промышленности – неплохой способ расшевелить экономику. Но не надо забывать, что все-таки промышленность – не получатель средств. Промышленность – это бизнес, тот самый бизнес, который должен платить налоги, чтобы все общество – мы с вами, бюджетная сфера, социальная сфера – могли существовать.

Это нужно, чтобы мы могли выстроить нормальное социальное государство, существующее ради людей, где все действует не во имя доходов капиталиста, а во имя того, чтобы у его граждан была нормальная жизнь – нормальная социальная, образовательная среда, нормальная среда медицинская, городская. То есть я понимаю желание властей поддержать нефтянку, но думаю, что это не оптимальный вариант. Мне кажется, что здесь превалируют интересы не системы, не государства в целом, а определенных финансово-промышленных групп, которые завязаны на нефтяной сегмент.

Понятно, что все финансово-промышленные группы, которые завязаны в нефтегазовой сфере, очень близки к власти . Поэтому, очевидно, и было принято решение поддержать эти финансово-промышленные группы. И это, безусловно, не бросание денег на ветер – это тоже сегменты экономики, они тоже работают для бюджета. Но я считаю, что другие ее сегменты можно было поддержать с большим эффектом для государства.

Можно было бы поддержать, например, активнее угольщиков, если брать сырьевые отрасли. Потому что в сфере добычи угля у нас гораздо больше моногородов, где поддержка действительно остро требуется. Можно было бы поддержать транспортную систему – сейчас крайне важно выстроить наконец нормальный транспортный коридор «Китай-Европа» по территории РФ. И если бы мы вкладывались в мосты и во второй, третий, четвертый путь железных дорог, соединяющих восток и запад нашей страны, это дало бы очень заметный эффект. А у нас о развитии этого транспортного коридора только, простите, треплются уже лет 20, а на деле ничего не меняется.

Между тем у нас на сегодняшний день все восточные порты свободны: пожалуйста, заходи, вези грузы! Это не западные порты, не Балтика, в которой в последнее время инцидент на инциденте, и не черноморские порты, где также инцидентов достаточно. И восточные порты никто не может закрыть в любой момент, как могут закрыть Балтику. Наши восточные порты можно использовать и развивать. Но для этого нам нужна железная дорога, иначе в эти порты и из них толком ничего не вывезти. А железная дорога у нас до сих пор предельно узкая, мощного транспортного коридора нет.

Да что там железнодорожный транспортный коридор – у нас до сих пор нет нормально заасфальтированной дороги от Москвы до Владивостока! Там по сию пору есть участки насыпные – то есть просто раскатанный щебень. Какие уж тут перевозки, о каком эффективности и пропускной способности транспортного коридора можно говорить! Поэтому мне представляется, что вложения в эту сферу действительно имеют огромное значение для нашей страны, поскольку обеспечат в том числе перераспределения потоков и для подъема Дальнего Востока. Об этом направлении развития страны у нас тоже постоянно говорят лет 30 – и тоже, по сути, палец о палец до сих пор не ударили.

Вот от вложения средств в эти сферы я бы ждал большого эффекта, тут мне было бы ясно, что это действительно делается для развития экономики страны. А не просто поддерживаются финансово-промышленные группы. Что, повторю, тоже имеет смысл, поскольку это тоже бизнес. Но смысла, полагаю, могло бы быть больше.

Эксперт Максим Марамыгин рассуждает о том, что на финансирование поставок уже приходится 45% рынка факторинга:

Факторинг – это, фактически, продажа обязательства. Я поставил кому-то продукцию, мне должны за нее заплатить, но покупатель заплатит когда-то потом – в соответствии с договором, например, в течение месяца после осуществления отгрузки. А мне деньги нужны уже сегодня.

Поэтому обязательство покупателя заплатить я продаю третьей стороне, которая дает мне немного меньше денег, чем полагалось бы по обязательству, но зато сразу. Скажем, я поставил товара на миллион рублей, а мне отдают 950 тысяч, а обязательство на миллион забирают. В этом и заключается суть факторинга – продажа права получить платеж с плательщика.

Почему этот рынок растет, абсолютно понятно. Факторинг – это главная альтернатива кредиту. В той ситуации, когда поставщику продукции деньги нужны срочно, он позволяет обеспечить их немедленное получение. Да, ключевая ставка не была столь высокой и проценты по кредиту, соответственно, тоже, поставщики товаров могли пойти в банк и взять кредит. И, скажем, год лишним назад так и поступали. Но так как кредит стал безумно дорогим и банки предъявляют достаточно серьезные условия при его выдаче, поставщикам стало проще договориться с околобанковскими структурами, которые готовы взять эти долги на себя.

По мере того, как кредит будет дешеветь, но такого рода сделки снова начнут сокращаться в численности и объеме, потому что проще будет обратиться в банк и классически взять средства в кредит. А если говорить о том, почему мы стали наблюдать рост таких сделок только сейчас, с наступлением 2025 года, то я бы сказал, что люди ранее выжидали и надеялись на достаточно скорое понижение ключевой ставки.

Сейчас стало понятно, что существенно ставку в ближайшее время снижать не будут: дай Бог, чтобы где-то летом, если будут улучшения, она уменьшилась с 21% до 20%. Но это явно не будет уменьшением радикальным. Поэтому рынок факторинговых услуг дозрел до роста. Ранее он просто еще не был готов к широкому оказанию этих услуг. Это не хорошо и не плохо – просто свидетельствует об изменениях в нашей жизни.

Эксперт Максим Марамыгин рассуждает о том, что Минэк впервые назвал торговые войны одним из главных рисков для России:

Удивительно не то, что это в Минэкономразвития сказали, а то, что этого ранее не говорили. Все же Россия – страна экспортоориентированная, экономика у нас экспортная. Это характерно для стран развивающихся, которые выходят на рынок и занимают свою позицию. Экспортоориентированными являются Китай, Индия – крупнейшие экономики, которые развиваются динамичнее всего. Но для такой экономики всегда есть большой риск, связанный с покупками.

Что такое торговая война? Торговая война означает, что страны, в которые мы продаем товар и с которыми не воюем, существуют в условиях высоких пошлин и сокращают объемы производства. Что же мы им продаем? В основном сырье: нефть, газ, металл, химические удобрения, зерно и так далее. Все это – составляющие производства.

Если торговая война между США и Китаем продлится долго, производство в Китае несколько сократится. Насколько именно, не берусь сказать, но явно сократится. А раз так, то и потребность в сырье и энергоносителях упадет. Ведь если вчера кто-то производил 50 табуреток, а сегодня – 30, ему столько дерева, саморезов и даже рабочих уже не надо, он будет сокращать закупки и штат. И так как мы поставляем сырье, для нас такая перемена очень заметна.

А учитывая, что Трамп развернул торговую войну в масштабах всего мира, получается, что запустить торговлю через другие страны Китай не сможет. С Кореей, Филиппинами, Индонезией у США ведь тоже идет пошлинная борьба. Впрочем, надо сказать, что эта торговая война может сказаться и на самих Соединенных Штатах, а не только на Китае, Индии и прочих странах, с которыми мы торгуем.

Но, так или иначе, везде более высокие пошлины приведут к сокращению объемов производства – а значит, и к снижению потребностей в наших ресурсах. Можем ли мы что-то сделать в этой ситуации? По сути, Россия тут будет в основном пассивным игроком. Да, мы можем пытаться куда-то переориентировать свои поставки, но более действенным может стать решение, диаметрально противоположное к тому, что делает Банк России сейчас. Мы можем ослабить рубль.

Помните, какой была первая реакция Китая на введение Трампом повышенных пошлин? Китай сразу же девальвировал юань на 15%, чтобы снизить свои издержки. Может быть, и нам придется сделать то же самое с рублем. И, конечно, нам нужно озаботиться стимулированием внутреннего спроса, чтобы можно было больше расходовать внутри страны и в пределах стран БРИКС.

Все же без рынков, на которые мы продаем свою продукцию, мы очень уязвимы, а США сильным именно внутренним спросом. У них огромный внутренний рынок, и если даже объемы производства упадут, они все же не исчезнут полностью. Страна будет нормально жить, продавая товары своим же гражданам. Вот и нам надо к этому стремиться.

Эксперт Максим Марамыгин рассуждает о том, что структура Россельхозбанка выкупила 50% «Авито»:

Эта покупка – не разовое явление, а часть общей стратегии банковской системы. Обратите внимание: последние 10 лет идет явное срастание финансовых и нефинансовых сервисов, причем как по инициативе финансовой стороны, так и по инициативе компаний, активных в иных сферах.

Первым здесь был Сбербанк, который построил очень большую систему. Сделал он это, по сути, вынужденно, потому что в районе 2010-х годов было огромное количество было закрытий банков, и все они присоединялись к Сберу. Причем все они приходили с залогами, так что Сбер получил огромную массу нефинансовых активов, с которыми надо было что-то делать.

Если бы он их сбросил, они бы просто потеряли в цене – потому что дело, не доведенное до конца, ничего не стоит. И он вынужден был довкладывать деньги, доводить до ума то, во что вложены были ранее банковские кредиты. А в результате создал систему.

Кстати, нам хорошо известен и вариант, когда нефинансовые организации начинают открывать у себя финансовые сервисы. Так поступали маркетплейсы (рассрочка платежей), а до этого точно так же поступали, если помните, автосалоны. Кто кредитует покупки в салоне автомобилей «Тойота»? Тойота-банк! То же самое происходило и с участием операторов связи, и так далее.

Так что тренд срастания наблюдается у нас отчетливо и давно, и это совершенно нормальная тенденция. Я не скажу, что она хорошая или плохая – здесь нельзя дать однозначной оценки. Это просто тренд, который существует, тренд на соединение бизнесов для снижения трансакционных издержек и повышения прибыльности.

И думаю, нет ничего плохого в сделке Россельхозбанка. Она поддержит и его, и «Авито», будет выгодно для обеих сторон. Потому что тут будет синергия бизнеса, и эффект будет больше, чем от арифметического сложения прибыли двух компаний.

Эксперт Максим Марамыгин рассуждает о том, что Минфин предложил расширить контроль над получателями бюджетных средств:

Вопросы рационального расходования бюджетных средств относятся к категории вечных. Они стоят на повестке дня каждый год. Конечно, у нас есть достижения в плане подконтрольности и целеполагания расходования бюджетных средств – лет 20 назад это был гораздо менее контролируемый процесс. Сейчас он более серьезно запротоколирован и стал отслеживаемым. Но все же в последние три года, после активизации вливаний бюджетных средств в промышленность, мы убедились, что не видим в деталях, куда и как расходуются бюджетные деньги.

Да, они идут предприятию, которое что-то выпускает. Но у предприятия есть масса смежников, причем к государственным предприятиям относится лишь небольшая категория производств, которые поставляют товары и комплектующие для продукции. Плюс у каждого из них есть свои поставщики (и, как показывает жизнь, продвинутые схемы вывода денег). То есть завышенная себестоимость товара формируется даже не на стадии покупки комплектующих у поставщика, а на стадии создания условий, чтобы поставщик выглядел нормальным с точки зрения себестоимости его продукции. Эту стоимость часто намеренно завышают.

Это завышение сказывается на следующих этапах. Пока у нас отслеживали только то предприятие, которое получило бюджетные деньги, а также его непосредственных поставщиков, обнаружить эти ухищрения было невозможно. Поставщики поставщика выпадали из-под контроля, и обеспечить расходование бюджетных средств без нарушений не получалось. Разобраться с этими участниками процесса никто не мог – не было оснований. А этих участников ведь в каждом случае могло быть довольно много. Так вот, теперь станет возможно посмотреть на финансовую сторону их деятельности, так как они получают бюджетные деньги.

По большому счету, до этого предложения можно было воровать бюджетные деньги прямо у места выделения средств. Государство постепенно ставило все больше и больше преград воровству и мошенничеству в этой сфере, но справиться с этим не могло, поскольку люди у нас очень креативны в изобретении схем кражи денег. Так, для этого в процессы производства вводили подставных участников процесса, которые никакому учету и контролю, кроме как со стороны ФНС, не подвергались. А ведь за последние три года объем госконтрактов у нас настолько увеличился, что деньги уже следует считать. Даже если для этого надо начать смотреть, кто кому на каких условиях поставляет комплектующие

Конечно, мы не одни сталкиваемся с этой проблемой. Сейчас, когда Трамп устроил в США большой переполох, там косвенно вылезают особенности – жестко завышенная себестоимость по государственным контрактам. Причем завышение себестоимости идет не у поставщика госпрограммы, а у его собственных поставщиков. Но эта проблема в самом деле касается всех стран, где есть серьезные бюджетные закупки, где бюджет тратит на что-то большие деньги. Это, фактически, все страны, которые торгуют оружием. Поэтому мы будем теперь смотреть более широкий список участников процесса производства, которые формально не имеют никакого отношения к бюджету. Надо это делать, чтобы избежать необоснованного завышения цен.

Эксперт Максим Марамыгин рассуждает о том, что крепкий рубль приведет к потере бюджетом почти 2 трлн

Если посмотреть, какого рода претензии предъявляет Дональд Трамп Китаю, окажется, что одна из главных его претензий, связанных с экономикой, касается того, что Китай злоупотребляет политикой слабого юаня. То есть сознательно постоянно ослабляет юань по отношению к доллару США. Все серьезные игроки, которые торгуют чем-то на мировом рынке, стараются свою денежную единицу ослабить, потому что политика слабой национальной денежной единицы оказывается очень выгодной с позиции конкурентных преимуществ их товара, а также повышает налоги.

Как это работает? Допустим, мы торгуем шариковыми ручками и те стоят в России 100 рублей, а в мире – 1 доллар. При курсе в 100 рублей за доллар ситуация равновесна: у нас и отечественные, и импортные ручки по 100 рублей, и за границей и наши, и иностранные продают по 1 доллару. А если рубль укрепится – скажем, до 90 рублей за доллар, у нас в стране наши ручки все еще будут стоить 100 рублей, а импортные – 90. То есть на российском рынке иностранный товар получит преимущество! И на мировом рынке наш товар станет проигрывать иностранным: их ручки будут продавать по доллару, а наши – по 1,1 доллара!

То есть укрепившийся рубль делает невыгодным весь товар, произведенный в России. А вот ослабленный рубль смещает баланс выгоды в нашу пользу. Вообще любая слабая денежная единица стимулирует продажи товаров из страны, в которой ослабла валюта. И дает больше налогов. На примере с ручками это выглядело бы так: в 100 рублей за ручку у нас в стране входит и себестоимость, и прибыль. Например, себестоимость составляет 50 рублей, и 50 – прибыль. При укреплении рубля до 90 рублей за доллар мы видим, что спрос на наши ручки за 1 доллар и 10 центов крайне мал.

А если говорить о таких товарах, как энергоносители, то на них есть биржевые цены, и поднять цену выше установленной нельзя. То есть мы на мировом рынке вынуждены будем продать наши условные ручки все равно за доллар, как и другие страны. А получать за них 90, а не 100 рублей выручки. При этом издержки у нас остались прежними, значит, на прибыль остается уже 40 рублей. При налоге на прибыль в 25% мы получим 10 рублей, а не 12,5 рубля, которые пойдут в бюджет. То есть он недополучит 2,5 рубля с каждой ручечки. А ведь в его параметры при расчетах закладывался курс в 100 рублей за доллар.

В общем, крепкий рубль, как сейчас, очень бьет по доходам федерального, да и региональных бюджетов. Ведь налог на прибыль – это главная доходная база муниципальных и региональных бюджетов. А региональный бюджет с точки зрения расходов – это медицина, образование, ЖКХ, содержание дорог… То есть качество жизни.

Поэтому я и думаю, что рубль все-таки будут ослаблять. Ведь и рядовым гражданам крепкий рубль может стать выгоден только после полугода удержания на своих позициях. И то не факт, ведь наши ритейлеры с удовольствием повышают цены, стоит только рублю качнуться в сторону ослабления, но не спешат снижать цены, когда рубль укрепляется. Так что даже если рубль будет крепким долго, скорее всего, в ценах мы этого не увидим. А вот доходы бюджетов действительно сократятся. Вообще говоря, я даже удивлен, что рубль у нас уже столько времени держат высоким.