Эксперт Павел Салин рассуждает о том, что Матвиенко включила 32 сенаторов в «зону риска» в связи с региональными выборами:

Что касается сменяемости сенаторов, то появление этого вопроса в информационной повестке, скорее всего, объясняется летней паузой и нежеланием власти привлекать большое внимание к реально происходящим кадровым процессам. Совсем не привлекать это внимание невозможно, потому что сообщения о масштабной чистке элиты доминируют в СМИ, но власть хочет, чтобы по крайней мере внимание политического класса и политически активного населения не слишком концентрировалось на этом.

Потому что масштабы кадровой чистки, которая сейчас происходит через аресты и не только, гораздо больше, чем может казаться по информационным сообщениям. Просто аресты чиновников и сотрудников госкомпаний попадают в СМИ (хоть и далеко не все аресты), а добровольно-принудительные увольнения не попадают вовсе. Но этот процесс и есть реальная кадровая политика. А то, что касается ротации сенаторского корпуса, – имитационная кадровая политика.

Да, с одной стороны ротация сенаторов действительно происходит: мы видим, что с подачи власти в течение последнего месяца в некоторых СМИ вбрасывается информация о том, что один сенатор не сохранит свой пост, другой переместится куда-либо, а еще в Совете Федерации появится новые сенаторы. Но эта информация для понимания сути политического процесса бесполезна.

Совет Федерации – не орган, куда осуществляется кадровый отбор, как в силовые структуры или гражданские ведомства. Это просто конгломерат представителей элиты, более или менее влиятельных, которые на своем уровне – кто на региональном, кто на федеральном – договариваются, что получат это место. А с госпожой Матвиенко это в лучшем случае согласовывают, а то и ставят перед фактом. И она, понимая свое положение в системе принятия решений, против этого не возражает.

В общем, тема ротации сенаторского корпуса, скорее всего, возникла на фоне новостей, который вбрасываются в СМИ, в том числе и в деловых, в последние месяц-полтора. Это объясняется отсутствием реально интересных кадровых тем, которые могла бы предлагать власть в информационном поле, и ее нежеланием привлекать излишнее внимание к реальной кадровой ротации, которая сейчас идет если не по всей стране, то в значительной части регионов.

Ротация, судя по всему, скоро дойдет до федерального уровня, и это тоже будет реальная политика. Но власти удобнее, чтобы политические классы и особенно политические активные слои населения не интересовались этим, и потому им предлагаются имитационные темы, формально имеющие отношение к ротации кадров на федеральном уровне (а по сути – не имеющие ни этого отношения, ни особого значения).

Теперь о президентской квоте с Совете Федерации. Вот она как раз имеет отношение к реально происходящим сейчас кадровым процессам, в том числе и на федеральном уровне. Использование этой квоты ожидается в ближайшее время – в рамках схемы по выстраиванию новой системы сдержек и противовесов. Будут идти масштабные перестановки, и президентская квота в Совфеде – это один из балансиров этой системы перестановок.

Они планировались давно (именно поэтому президентская квота была расширена), но по ряду причин несколько лет откладывалось. А сейчас уже откладывать нельзя – сейчас мы вплотную подошли к этим решениям, и первая стадия ротации уже началась в виде региональных чисток. Так что президентская квота в Совете Федерации станет одним из элементов очень сложного кадрового уравнения. Элементом далеко не главным и даже, может быть, не второстепенным, а третьестепенным.

Туда будут отправлять: кого-то – на почетную пенсию, кого-то – на синекуру, а кого-то – как бы в резерв, если ему пока либо уже не нашлось места в новых кадровых раскладах. И решать, кого туда отправить, будет принимать не госпожа Матвиенко – это за пределами ее компетенции. Она понимает, что за эти пределы ни в коем случае нельзя выходить, поэтому эту тему даже на уровне риторики старательно обходит.

А ведь наполнение президентской квоты будет коррелировать с ходом реальных кадровых процессов в федеральной элите. И это – самый интересный аспект кадрового обновления Совета Федерации. Но, повторю, этот аспект (наверное, единственный имеющий отношение к реальной аппаратно-кадровой политике в России), тщательно обходится стороной. А на первый план выводят технические моменты по замене тех или иных сенаторов и количественным показателям их сменяемости.

Хотя тут интерес могли бы представлять не цифры, а конкретные персоны, а количественные показатели сменяемости, наверное, интересны лишь самим сенаторам и кандидатам в этот орган.

Эксперт Павел Салин рассуждает о проекте новой стратегии национальной политики России до 2036 года:

Судя по тезисам, которые были озвучены СМИ, проект новой стратегии национальной политики характеризуется крайней эклектичностью и отражает ту парадигму, с которой власть реагирует на актуальные проблемы современности. Плюс некоторый отпечаток на документ наложило то обстоятельство, что Федеральное агентство по делам национальности – это не миграционное ведомство.

В результате проблема, с одной стороны, озвучена верно, а с другой стороны, профиль ведомства не совсем позволяет комплексно реагировать на эту проблему по существу. То есть парадокс ситуации заключается в том, что диагноз в целом ставится верно, а лечение назначается неэффективное и странное – что-то, в основном состоящее из примочек и магических заклинаний.

Да, диагноз тут – проведение неверной миграционной политики на протяжении десятилетий. И ФАДН – не первая структура, которая об этом говорит. Власть, пусть не на концептуальном уровне, а на уровне конкретных действий, но уже даже начала на это реагировать примерно год назад.

Так что ФАДН новшества не вносит – оно повторяет за властью то, что уже на официальном уровне признано, воплощено в отдельных заявлениях и действиях. Но что касается рецептов для лечения, то со стороны ФАДН предлагается именно набор магических ритуалов и общих слов вместо последовательной политики.

Чтобы решать проблему, нужно менять миграционную политику на концептуальном уровне, то есть в корне. А нам предлагаются какие-то действия с формальными показателями эффективности и с формальными замерами. Думаю, это потому, что компетенция ФАДН пересекается с реально существующей проблемой, но не всю ее охватывает.

По той же причине ФАДН предлагает такие критерии эффективности решений, объективность измерения которых вызывает сомнения.

Повторю: требуется в комплексе менять миграционную политику. И власть частично это уже делает, но делает явочным образом, по элементам и на уровне в основном кампанейщины вместо системной перестройки. В общем, тут – как по большей части со всей российской государственной политикой: диагноз все чаще ставится верно, а лечение назначается весьма сомнительное.

Эксперт Павел Салин рассуждает о том, что «Единая Россия» остается единственной партией, не зависящей от бюджета:

Здесь ситуация с некоторых аспектах очень проста, а в других достаточно сложна. Ясно, что если заявляется, будто «Единая Россия» – самая финансово независимая от государства партия, то речь идет о букве закона, а не о фактическом анализе ситуации. «Единая Россия» – это партия власти, которая у власти черпает свой ресурс. Вопрос в том, каким способом.

Любой представитель элиты, который хочет делать карьеру, вне зависимости от того, пойдет он на электоральную должность, должен вступить в партию и поддерживать с ней отношения. А уж если должность, на которую он метит, носит электоральный характер, тогда он вступить в партию стопроцентно обязан, как обязан и платить, мягко говоря, не копеечные членские взносы. Вот поэтому ЕР и не испытывает особой необходимости в средствах из бюджета.

Кроме того, она официально получает большие деньги от государства по различным каналам. Самый очевидный тут – плата из бюджета за голоса на выборах. Эта плата приходит всем партиям ежегодно. В общем, с учетом нынешний ситуации и нынешнего вида политической системы, которая сложилась в России, такой финансовый результат ЕР абсолютно логичен. Формально партия не зависит от средств государства, хотя реально она – крупнейший в партийной системе реципиент государственных средств.

Повторюсь, средства поступают по разным каналам. Например, активно используется канал, предполагающий, что государственные или окологосударственные компании тратят на поддержку той же «Единой России» якобы формально негосударственные деньги. Нормальна ли эта ситуация, вопрос открытый. Но подавляющее большинство населения этот факт воспринимают как должное, не обращают на него особого внимание. С точки зрения этих людей ситуация нормальна.

Хотя на деле утверждение о том, что «Единая Россия» финансово независима от государства, на 99,5% неверно. Но если ситуация так выглядит долгое время, это, видимо, становится нормой для подавляющего большинства населения страны. Как для элиты, так и для рядовых граждан.

Эксперт Павел Салин рассуждает о том, что в Красноярском крае за три с половиной недели ликвидировали нижний уровень МСУ:

Произошедшее не является неожиданным: региональные власти последние несколько лет внимательно следят за той повесткой в сфере наделения полномочий чиновников, которую неофициально задает Администрация президента и ее внутриполитический блок. И одним из этих трендов как раз является тренд на упрощение и фактическое уничтожение системы местного самоуправления.

Так что губернаторский корпус смотрит, что творится, берет готовые образцы (и, может быть, получает импульс со Старой площади) – и начинает обновлять систему управления. Может ли быть, что в Красноярском крае нижний уровень МСУ ликвидировали так быстро из-за ожиданий высокой конкуренции на выборах? В принципе, исключить такого нельзя. Но более вероятно все же, что реализовывались достаточно давние планы.

Возможно, ожидания высокой конкуренции на выборах стали той последней соломинкой, которая привела к перелому ситуации и позволила властям решиться на такой шаг. Потому что в отказе от многоуровневой системы местного самоуправления, в упрощении ее нет ничего нового – этот процесс наблюдается по всей стране. И сконцентрироваться на особых обстоятельствах в отдельно взятом регионе, на мой взгляд, уже не стоит.

Местное самоуправление было лишено финансовой основы – фактически было упразднено с финансовой точки зрения еще в начале 2010-х годов. А на юридическом уровне от него отказались после поправок, объединивших все уровни власти в единую вертикаль. Тогда на понятийном уровне все уровни власти, по сути, превратились в один. Поэтому в регионах сейчас идет приведение МСУ к единому образцу. Хотя приближение выборов могло несколько ускорить этот процесс.

Эксперт Павел Салин рассуждает о том, что КПРФ выдвинет кандидатов в губернаторы во всех регионах, где пройдут прямые выборы глав субъектов:

Федеральное руководство КПРФ давно встроилось в существующую политическую систему. Эта система, окончательно оформившаяся в 2020-е годы, характеризуется крайним моноцентризмом: в ней нет реальных альтернатив – ни политических, ни, как теперь выясняется, мировоззренческих. А то, что выдается за альтернативу, – лишь один из вариантов продвигаемого властью нарратива, продвигаемой властью программы, продвигаемой властью информации.

И когда говорят о конкурентности какой-то кампании, то, если речь идет о системных игроках, подразумевается конкуренция между чем-то очень провластным и чем-то умеренно провластным, а не между провластным и альтернативным власти. То есть конкуренция в существующей системе не подразумевает смену модели, парадигмы – она представляет собой имитацию борьбы, которая лишь выдается за реальную конкуренцию.

Так происходит на всех площадках политической системы, но если говорить конкретно про электоральную площадку, то оппозиция в России давно неформально разделена на системную и несистемную. И принадлежность к лагерю системной определяется как раз по тому, что эти люди не собираются быть реальной альтернативой власти. Они хотят быть лишь фоном для нее, вечной оппозицией, не получая в руки власть, чтобы не нести ответственность.

По этому признаку КПРФ, ЛДПР, «Справедливая Россия» и некоторые другие, в том числе и новые партии, относятся к системной оппозиции. А те, кто так или иначе претендовал на статус альтернативной силы, относятся к несистемной оппозиции и вытеснены со всех площадок. Сначала с электоральной, куда их с тех пор не подпускают, а за последние несколько лет – и с других общественно-политических площадок.

Когда представители системной оппозиции начинают говорить о намерении устроить конкурентную кампанию, то они собираются лишь имитировать конкуренцию. Как правило, кампании эти ничем не грозят кандидату от власти, который по текущим правилам должен победить уже в первом туре. Второй тур вообще-то не допускается.

При этом представители оппозиции имеют на региональном, губернаторском уровне свою квоту: какая-то партия – одного губернатора, какая-то – двух-трех. И это позиционируется как результат конкурентной борьбы, где коммунисты или другие представители системной оппозиции побеждают.

На деле это классический договорняк: в определенных регионах власть просто не выставляет сильных кандидатов. Фактически, если говорить в экономических терминах, власть имеет контрольный пакет и решающее право голоса, а те, кто называют себя системной оппозицией, – миноритарный пакет без особого права голоса, но с некоторыми привилегиями.

Чтобы понять, что подразумевается под теми или иными терминами, которые употребляют представители партий, нужно понимать язык современной российской политической системы. В этом языке некоторые явления и термины не несут той смысловой нагрузки, которую несут в других политических системах. И когда говорится о конкурентной кампании, речь идет о том, что планируется лишь хорошая имитация конкуренции. А реальная конкуренция давно вытеснена за пределы официального политического поля с помощью многочисленных систем перестраховок.

Если рассматривать в этом плане те же губернаторские выборы, здесь на перестраховку работает муниципальный фильтр и очень много других формальных и неформальных фильтров, какие-то особенности законодательства и просто правоприменительной практики. И, повторю, текущая политическая система у нас реальной конкуренции не подразумевает вообще. Этой конкуренции не существует.

Эксперт Павел Салин рассуждает о том, что депутаты обсудили борьбу с деструктивными культами:

Следует понимать, что отдельно взятый круглый стол – это даже не обсуждение законопроекта, а просто мероприятие, пусть и на парламентской площадке, то есть не бог весть какое судьбоносное событие. И тот резонанс, который получил этот круглый стол в СМИ, не совсем соответствует уровню мероприятия. Другое дело, что идеи, которые прозвучали на этом мероприятии со стороны большинства спикеров, в чем-то очень хорошо характеризуют текущий момент, ситуацию в России, состояние умов российской власти.

Собственно, как достаточно красноречивое изображение текущей ситуации эта история и получила резонанс. И в первую очередь я бы тут отметил тот факт, что к своему логическому завершению подошла история с поиском внутренних врагов. Я бы даже сказал, что она вышла за пределы логики, потому кое-что, что там звучало, логикой не измеряется. Но когда все объясняется внутренними и внешними врагами и их тайной работой, можно сконцентрироваться на этом. В итоге врагов в сложное время ищут везде, где можно.

Правда, установка на замещение повестки по реально существующим проблемам, которых в стране выше крыши, поиском врагов внутренних и внешних, тоже выходит за логические рамки. Но тут любопытно то обстоятельство, что эти установки, которые продуцируются властью, приводят к явно выходящим за рамки здравого смысла выводам. Причем речь идет не о каком-то отдельно взятом заявлении, а о целом мероприятии, где такого рода выкладки и соображения звучали в массовом порядке, целым потоком.

Собственно, поэтому достаточно скромное мероприятие и привлекло такое внимание СМИ, представляя собой достаточно точный срез характеристики умов пусть не во всей российской власти, но в некоторой ее части. И здесь не так важно, насколько те, кто выступал, были искренни в своих речах. Здесь важно то, какие тезисы они озвучивали раз за разом, то есть в массовом порядке, без исключений.

Эксперт Павел Салин рассуждает о том, что Госдуме предложили ввести репатриацию в Россию по этнической принадлежности:

Российская политсистема устроена так, что на вершине властной пирамиды есть одно или несколько лиц, которые субъектны, принимают решения и дальше вниз по вертикали шлют сигналы, в какой парадигме нужно действовать. А все остальные, кто по закону, по Конституции обладают субъектностью, на деле не субъектны, а объектны. Они просто пытаются действовать в рамках этих сигналов в меру своего кругозора, интеллектуальной подготовки и прочего.

Грубо говоря, те, кто принимают решения, рассылают тезисы, а уж озвучивают эти тезисы с различными художественными подробностями, кто во что горазд, все остальные элементы, находящиеся во власти. Но поскольку это тезисы, а нужно озвучивать целостный текст, здесь уже возможны разные варианты, более или менее удачные.

Несколько лет назад было принято решение о необходимости любыми способами увеличивать число податного населения в нашей стране. Потому что люди – это основной ресурс, который можно использовать в самом широком спектре задач, от получения лишних налогов до решения геополитических задач. И соответствующий сигнал был спущен сверху, а дальше его озвучивали кто как понимал и мог сформулировать. То началась бурная борьба за рождаемость (ее пик пришелся на вторую половину 2023 года, если не ошибаюсь), то зазвучали истории с запретом абортов, то последовал очередной виток борьбы за семейные ценности…

Однако постепенно выясняется, что особого эффекта это не приносит: шумиху создает, а эффект мал. Поэтому теперь ищут другие способы достичь той же цели. Вот сейчас вспомнили историю с соотечественниками – и хотят это понятие чуть-чуть расширить, а переезд желающих в Россию облегчить. В принципе, там еще есть что облегчать, но не принципиально. История-то это достаточно простая.

Программа по репатриации действует в России, по-моему, с 2006 года, то есть уже почти 20 лет. Сейчас ее критерии предлагается расширить. Дело в том, что в рамках этой программы за все годы в Россию переехало чуть больше 1 миллиона человек, а в последнее время – буквально по нескольких тысяч человек ежегодно, и все. Так что теперь в эту программу пытаются каким-то образом вдохнуть жизнь.

Надо сказать, что в мире есть страны, которые не особо нуждаются в притоке населения – они, напротив, озабочены тем, чтобы отфильтровывать тех мигрантов, которые им точно нужны. Такую политику проводят те же США, европейские страны, потому что образ жизни там настолько привлекателен, что люди стремятся туда со всех частей мира под различными предлогами. Власти этих стран могут выбирать наиболее им подходящих людей.

А есть страны, где ситуация иная, и самый очевидный и эффективный путь тут – таким образом перестроить систему, чтобы образ жизни в стране стал привлекателен если не для жителей всего мира, то по крайней мере, прилегающего зарубежья. Но это сложный способ, поскольку тут надо менять систему. А вот такой путь, как у нас сейчас предлагают, – то есть не менять систему, а лишь нацепить на нее отдельные бюрократические бантики, где-то что-то расширить, где-то что-то углубить, – наименее рискован. С таким предложением можно и перед начальством отличиться, и не вступать в противоречие с системой.

Поэтому такой путь в очередной раз и выбрали. Но, судя по всему, об этом поговорят-поговорят, да и… Не то чтобы забудут, нет – все примут, конечно. Но результаты будут, скажем так, чисто техническими. Потому что здесь, как говорилось в старом советском анекдоте, не прокладку нужно менять. А эта инициатива, как и многие ей подобные, подразумевает замену одной или нескольких «прокладок», не более того.

Эксперт Павел Салин рассуждает о том, что ЦИК не увидел рисков в возможной ликвидации ТИК в регионах:

На мой взгляд, ситуация вокруг ТИКов, то есть территориальных избирательных комиссий, на фоне реформы МСУ действительно не несет в себе рисков. Потому что ликвидация ТИКов по мере реализации реформы будет носить именно технический характер.

Чтобы понять, что с этими изменениями ждет политической систему вообще и электоральную систему в частности, нужно смотреть на то, что называется духом закона. То есть на то, в каком контексте принимается этот документ. Да, он еще не принят, прошло только второе чтение в Госдуме, но это чтение – решающее. И хотя будет еще и третье чтение, а затем прохождение документа через другие инстанции, скорее всего, в законопроекте уже мало что поменяется.

Поэтому можно исходить из того содержания, которое известно на настоящий момент, того контекста, в котором он принимается, и его имплементации (то есть из того, каким образом он будет применяться на практике и кто будет его основными правоприменителями). Если учесть все эти факторы, окажется, что в случае с этим законопроектом федеральная власть, хоть это и нетипично для последнего времени, пошла навстречу региональному лобби и оставила многие ключевые положения прежней системы.

В частности, была сохранена возможность дальнейшего существования двухуровневой системы местного самоуправления, чего так хотел ряд регионов (в первую очередь Татарстан, но и некоторые другие). То есть этот законопроект, который вскоре, видимо, станет законом, оказался плодом компромисса, и этот компромисс предусматривает сохранение, пусть и не полное, автономии регионов.

Следовательно, вопрос об упразднении территориальных избирательных комиссий в самом деле носит технический характер, и все будет зависеть от того, каким образом новый закон будут применять. И пока получается, что применять закон будут, видимо, регионалы – примерно так же, как сейчас применяют ныне действующие законы. Принципиально по сравнению с текущим моментом изменится пока что немногое.

Эксперт Павел Салин рассуждает о том, что отделение премьерской должности от губернаторской можно считать трендом последних лет:

Вряд ли можно сказать, что тренд на разделение власти губернатора и главы правительства региона у нас уже существует. Текущая ситуация такова: примерно в 40% регионов есть главы регионального правительства, и не то чтобы они когда-то разом массово появились. Но вполне возможно, что в ближайшем будущем такой тренд появится.

Де-факто нет смысла назначать премьер-министра в регионе, особенно не очень большом, потому что в российской политической системе губернатор и есть главный хозяйственник. Здесь копировать ситуацию федерального уровня, где есть политическая фигура, то есть президент, и главный хозяйственник, то есть премьер, нецелесообразно, потому что на федеральном уровне эта ситуация с точки зрения работы с потоками общественного мнения заметно отличается от региональных.

На уровне регионов власти не нужно эксплуатировать идею «царь хороший, бояре плохие» (причем «главный боярин» – это председатель правительства). Но в условиях ухудшения социально-экономической ситуации (а она не кардинально, но неуклонно ухудшается, и это видно, пусть даже Росстатом уже не публикует часть статистики) эту модель представления власти могут попытаться эксплуатировать и некоторые губернаторы.

Реально они региональным премьерам, естественно, власти не отдадут: по-прежнему распоряжаться всеми ресурсами будут сами губернаторы. Но попытаться использовать премьер-министра в качестве громоотвода могут. Поэтому в принципе эта модель может стать работающей и даже доминирующей. Другое дело, что разрешение на использование такой модели должны дать кураторы в Администрации президента.

Но следует понимать, что губернаторы, которые будут использовать подобную модель, могут столкнуться и с дополнительными рисками. Гипотетически они получат бонус в виде премьера как громоотвода. Однако вне зависимости от того, насколько реально премьер будет обладать полномочиями и справляться со своими обязанностями, он может и осложнить жизнь губернатору, если этот премьер будет пользоваться определенным доверием населения.

Таким образом губернатор может взрастить себе конкурента, на которого потом обратят внимание кураторы при подготовке решения о назначении губернатора. Определенный риск тут в самом деле есть, и с учетом того, что часто федеральный центр не может поменять губернатора не потому, что нынешний удовлетворяет, а потому, что не могут найти адекватного сменщика, федеральный центр вполне может использовать эту тактику губернаторов себе на пользу. То есть для постепенного взращивания потенциального преемника. А заодно – и для того, чтобы губернатор чувствовал дыхание в спину и лучше суетился.

Так что эта модель может быть выгодна как региональной власти, так и федеральному центру. А кто в каждом конкретном регионе от применения такой модели выиграет, будет решаться в каждом конкретном случае по-своему. Но надо помнить, что тут ситуации win-win, то есть беспроигрышной для обеих сторон, не получается.

Эксперт Павел Салин рассуждает о том, что в 2025 году заменят треть судей Конституционного суда:

Прежде всего, следует понимать: то, что формально председатель и зампредседателя Конституционного суда имеют право пожизненно занимать свои должности, отнюдь не значит, что они действительно будут пожизненно это делать. В элитах все больше и больше ожидают транзита. Говорить о нем не принято, потому что политически рискованно, но этот процесс и вероятность вступления его уже в текущем году в активную фазу держат в уме многие представители элиты.

Так вот, согласно одному из достаточно распространенных мнений, позиция главы Конституционного суда, его заместителя и значительной части судей будет включена в транзитную комбинацию. Соответственно, если придет новый глава суда, он получит определенный карт-бланш. И, может быть, поменяется и заместитель главы, и часть судей. Возможно, это будет происходить в рамках законодательно предусмотренной процедуры, которая скоро начнется, так как она подходит по времени.

Сейчас Конституционный суд – это спящая структура для статусных, высокопоставленных юристов: не то чтобы кадровый резерв, а, скорее синекура. В современной политической системе, которая существует уже минимум 10 лет, Конституционный суд как центр влияния на какие-то решения, нейтрален, он не участвует в процессе. Но в 1990-е годы он участвовал достаточно активно, и даже в 2000-е года – тоже, хотя и в меньшей степени.

Поэтому с законодательной точки зрения потенциал у него есть. Кроме того, в некоторых вариантах транзитной комбинации может быть задействован Конституционный суд. То есть роль его как спящей структуры не изменится, но его кадровое наполнение, по крайней мере на уровне руководящего состава, может измениться. Если в этом году будет запущена активная фаза транзита, с высокой степенью вероятности Конституционный суд в этом процессе будет задействован.

А по какому из двух подвариантов будут развиваться события – поменяется ли руководитель и роль суда активизируется или поменяется руководитель, но роль суда останется прежней – уже вопрос технический.