Эксперт Сергей Толкачев рассуждает о том, что Минэкономики предлагает пересмотреть требования к проектам в ОЭЗ:

Разумеется, механизм действия особых экономических зон нам еще нужно настраивать – возможно, нужно даже перестраивать. Потому история с такими зонами у нас разворачивается уже давным-давно. В 1990-х годах на них была надежда как на локомотивы экономического и технологического прогресса, но практически все это не сработало.

Причин у этого, наверное, множество, но главная заключается в том, что не надо было относиться к особым экономическим зонам как к какому-то ключу от волшебной двери, за которой ждет всеобщее процветание. Не следовало думать, будто, если мы сделаем где-то особый экономический режим, введем на каких-то территориях льготы, то вокруг сразу возникнут райские кущи.

Сам по себе институт особых экономических зон, конечно, важен, нужен и полезен. Но не надо забывать, что у инвесторов есть более глубокие мотивы и более емкие возможности. Важны не только льготы, которые предоставит государство в особых экономических зонах, но и качества самих инвесторов, которые будут приходить туда. Они должны быть технологически передовыми и финансово независимыми.

Но после включения у нас жесткого кредитно-денежного режима их финансовая независимость встала под вопрос. Их технологическая подготовленность (я имею в виду отечественные предприятия), увы, тоже оставляет желать лучшего. Технологий для того, чтобы создавать на ровном месте «гринфилды», у российских предприятий все-таки недостаточно – за исключением некоторых нефтяных компаний и, возможно, «Росатома».

А установление и пересмотр порогов для инвесторов, чем сейчас занимается Минэкономразвития, – правильная идея. Но она должна быть усилена. Ужа само по себе накопленные инфляционные эффекты достаточно велики, а инфляция в сфере инвестиций существенно превышает то, что предлагается Минэк. Однако, повторюсь, проблема глубже, чем просто нужда в донастройке механизма ОЭЗ. Проблема в том, что нам недостает квалифицированных и финансово независимых инвесторов.

Кстати, проблема эта есть и в США – неслучайно Трамп провел, например, законы о криптовалютах. Он сделал это для того, чтобы обеспечить канал финансирования инвестиций, отличный от банковской системы и ФРС. С его точки зрения, у них тоже слишком высока процентная ставка, а снижать ее руководство ФРС пока не намеренно, и это затрудняет промышленную перестройку США.

В общем, вопрос этот очень серьезен, и его не решишь внедрением неких американских ОЭЗ. Тут нужны более действенные, фундаментальные экономические механизмы. А в отношении наших квалифицированных технологических инвесторов нужна системная работа в области государственно-частного партнерства, которая не ограничивается созданием привлекательных условий в виде льготной ставки или снижения платежей.

Это гораздо более серьезная проблема: нам нужно выращивать инвесторов, чтобы они приходили в эти особые экономические зоны.

Эксперт Сергей Толкачев рассуждает о том, что в России изменится регулирование платформенной экономики:

Тема платформенной экономики, или экосистем, очень глубока и перспективна. По сути, речь идет о направлении организационного развития бизнеса и социальной жизни на ближайшее время. Платформенная экономика уже вошла в нашу жизнь – в потребительском секторе прежде всего, поскольку там технологические операции просты по сравнению с производственным сектором.

Бизнес-операции там не столь продолжительны, не столь технологически изощрены – и простая купля-продажа на маркетплейсах захватила население больших (и не только больших) городов. Это уже обыденное явление нашей жизни, и оно позволяет существенно экономить: за счет распространения сетевых принципов поставок и распределения продукции можно снижать издержки – и цены для потребителей.

Пока для потребителей эти возможности – огромное благо. А вот для производителей, которые не включаются в эту систему и конкурируют с ней, это означает проблемы. Но по сути эта ситуация обыкновенна: когда какие-то компании внедряют новые способы организации производства или распределения и продажи продукции, они получают прибыль за счет того, что переманивают к себе потребителей и перераспределяют рынок свою пользу.

Это естественное явление, просто надо смотреть, как оно будет эволюционировать. Если экосистемы вытеснят всех соперников и перестанут чувствовать конкурентное давление, они начнут реализовывать свою монопольную власть. Тогда они будут повышать цену, ухудшать условия обслуживания и так далее. Пока мы об этом не задумываемся, но в целом экосистемы несут в себе в зародыше угрозу монополизма, поскольку фактически заменяют собой крупные сегменты рынка.

Они устраняют посредников, а когда все процессы производства и распределения продукции будут объединены в одной крупной структуре, конкуренция между независимыми производителями исчезнет. Но пока эта угроза носит футуристический характер, а платформенная экономика имеет огромный потенциал продуктивного развития и способна приносить потребителю больше выгоды. Будем надеяться, что это развитие превратится в злоупотребление монопольной властью еще не скоро.

Хочу отметить еще один момент: пока у нас платформенная экономика в сфере промышленного производства делает первые робкие шаги – в отличие от западных стран и Китая. И этот способ перестройки всего процесса глобального производства, распределения и продажи продукции уже понят новыми элитными группами (в частности, элитными группами в США, которые выдвинули Трампа).

Я называю эти группы «индустриальными цифровиками». Это тот цифровой капитал, который и создал платформенные системы и сейчас активно вторгается в промышленное производство. Они уже, видимо, понимают что этому новому, революционному способу организации и распределения производства не нужны старые институты глобализации, которые Трамп сейчас активно подрывает.

Он подрывает эти институты, чтобы перестроить американскую промышленную систему. Он хочет ее возродить и понимает, что главным технологическим и организационным ресурсом тут выступают как раз экосистемы, платформы экономики. Мы до таких перемен пока не дошли, но надо учитывать и эту тенденцию развития.

Эксперт Сергей Толкачев рассуждает о том, что продажа акций госпредприятий принесла бюджету 13,5 млрд рублей:

По поводу доходов от приватизации я говорил, если помните, что их нельзя рассматривать как существенные источники пополнения бюджета. Будь то 5 миллиардов или 15 миллиардов рублей, для федерального бюджета это – просто копейки. Но приватизация госкомпании могут производить в целях повышения управляемости, то есть прихода более эффективных менеджеров из частного сектора, которые обладают более современными практиками, которые готовы их применить и повысить эффективность предприятий сектора.

К сожалению, у нас уже бывало так, что эффективность предприятия после приватизации не повышалась. Иногда происходило только упрощение технологических цепочек, выкидывались многие очень важные технологические переделы. Предприятие сокращалось в несколько раз, примитивизировалось (грубо говоря, вместо того, чтобы выпускать там электронику, оно начинало выпускать кастрюли – на основе технологий первого передела, которые были ранее в составе этой компании). Но применительно к сегодняшней ситуации, думаю, этого можно не опасаться.

Интересно, что на сей раз речь идет в том числе об акциях «Росспиртпрома», фактически – о продаже государственной монополии. Любая монополия имеет повышенную прибыльность, маржинальность, повышенный поток доходов, и поэтому не приходится удивляться тому, что первоначально заявленная на аукционе цена могла быть превышена даже в несколько раз. Покупатели рассчитывают на то, что будущий поток доходов обеспечит им очень быструю окупаемость, так что такой результат аукциона является совершенно естественным.

Речь также идет о предприятиях, которые в настоящий момент участвуют в цепочке поставок для нужд государственных заказов. Это тоже обещает устойчивый поток доходов – на фоне, видимо, отсутствия конкуренции. И это тоже очень привлекательно для инвесторов.

К сожалению, наши инвесторы – это инвесторы краткосрочные, они не ориентированы на то, чтобы за счет собственных средств инвестировать в долгую и потом получать повышенные доходы за счет создания новых продуктов, новых рынков и так далее. Наши инвесторы, увы, рассчитывают, что называется, срубить бабло по-быстрому. И нынешние приватизационные сделки укладываются в эту их тактику поведения.

Эксперт Сергей Толкачев рассуждает о том, что нефтегазовые доходы рухнули на треть за полугодие:

Можно успокоить читателей: эти пертурбации с поступлением нефтяных доходов нашими финансовыми властями были предусмотрены и заложены в бюджет. Такое бывало уже не раз, и ничего страшного в нынешней ситуации нет. Даже если не полагаться на Фонд национального благосостояния, который для этих случаев и был создан, надо понимать, что в самом механизме пополнения бюджета есть много своего рода амортизаторов.

Прежде всего тут стоит упомянуть такой из них, как традиционное занижение планируемых темпов инфляции, которая закладывается в бюджет каждого года. Я уж не говорю о том, что фактическая инфляция опережает официально прогнозируемую и официальную отчетную. С учетом того, что фактическая инфляция выше заложенных в бюджет значений, выше оказываются и номинальные рублевые доходы, которые поступают как от нефтегазового, так и от ненефтегазового экспорта.

Кстати, у у нас в федеральном бюджете наблюдается повышение доли ненефтегазовых доходов. Причем растет не только их доля – они показывают и абсолютный рост. Отчасти это связано еще и с тем обстоятельством, что нефтяные потоки переориентируются на внутренний сектор (но я думаю, что это незначительное влияние) и за счет этого подпитывают другие виды деятельности.

Ну, и не надо упускать из виду, что пока еще не задействован такой существенный резерв исполнения бюджетных обязательств этого года, как девальвация рубля. Финансовые власти, Центробанк пока держат рубль на уровне весьма высоком, даже можно сказать, непредсказуемо высоком. И его небольшое, в пределах 10% снижение приведет к существенному пополнению бюджетных доходов.

Поэтому, повторю, никакой проблемы для исполнения бюджета этого года пока нет. Все эти обстоятельства трижды, если не пятижды предусмотрены, и все зарезервировано.

Эксперт Сергей Толкачев рассуждает о том, что ВВП России за пять месяцев вырос на 1,5%:

Рассуждая об экономическом росте в 1,2% в мае, хотелось бы быть сдержанным, но не удержусь от использования пословицы: за что боролись, на то и напоролись. На мой взгляд, утверждения руководства Центрального банка о том, что у нас происходил перегрев экономики и отмечался какой-то необузданный, даже опасный экономический рост, были тенденциозными или сомнительными. И переход в режим экономического роста 1,2% – это, фактически, переход к стагнации.

Причем стагнация была устроена в условиях, благоприятных для восстановительного экономического роста. Массовый уход иностранных экспортеров с наших рынков создал для наших производителей огромные возможности роста. Но, к сожалению, сверхжесткая кредитно-денежная политика, проводимая для борьбы с перегревом и инфляцией (инфляция, кстати, толком не снизилась) привела к тому, что были ограничены и условия предложения для экономического роста, и условия спроса.

Спросовые ограничения на выпуск продукции, который могли бы и начали осуществлять наши предприятия, особенно в 2023 году, в результате этой политики были значительно усилены. И вот мы пришли к результату роста ВВП на 1,2%, что для российской экономики в нынешних условиях фактически равносильно депрессии.

Для того, чтобы поддерживать более-менее приемлемый темп обновления основных производственных фондов и не допускать снижения общего технологического уровня экономики рост должен составлять ника не менее №3%. Так считаю не только я, но и гораздо более компетентные специалисты по прогнозированию экономического роста. Рост же менее 3% уже равносилен технологическому отставанию.

В общем, падение темпов экономического роста уже привело нас к сокращению наполняемости бюджета.

Эксперт Сергей Толкачев рассуждает о том, что Минпромторг предложил сбор для поддержки критически важных отраслей:

Само появление инициативы по введению данного промышленного сбора (а это, действительно, будет некая квази-импортная пошлина) свидетельствует о недостатке существующих финансовых механизмов поддержки промышленности.

Очевидно, что Министерство финансов является у нас ключевым и главным экономическим ведомством, главным экономическим регулятором. У него есть мощнейшие рычаги налогово-бюджетной политики, которые уже задействованы в некоторой мере, и ему под силу решать такие вопросы с гораздо большей эффективностью.

А Минпромторг, насколько я понимаю, через межведомственные согласительные комиссии, которые работают в правительстве, может оказывать влияние на принятие необходимых стимулирующих мер с помощью других инструментов. Как правило, это налоговые льготы и широкий круг субсидий для промышленности, которые у нас существуют.

Но, видимо, этих инструментов уже недостаточно, и, возможно, недостаточны налоговые и неналоговые поступлений в федеральный и региональные бюджеты. Поэтому Минпромторг берет на себя инициативу в той сфере, где он не является самым ответственным ведомством.

На мой взгляд, это пока не очень понятная и даже сомнительная инициатива. Она могла бы иметь больший результат, если бы была ориентирована на создание механизма возврата иностранных инвесторов, ушедших с наших производственных площадок и желающих сейчас вернуться.

Сейчас американская политика по определению условий допуска иностранных инвесторов на собственный рынок чрезвычайно ужесточилась. Недавно Трамп подписал закон о продаже крупнейшего американского производителя стали US Steel японской компании, Но это разрешение было снабжено огромным количеством условий, которые должна выполнить японская сторона: там требовались огромные инвестиции и так далее.

Это гораздо более продуктивно, чем облагать квази-импортными пошлинами покупаемое оборудование. Но пока у нас используются не самые эффективные инструменты, что, видимо, свидетельствует о недостатке финансово-бюджетных инструментов стимулирования промышленности. А падение темпов экономического роста у нас привело к сокращению наполняемости бюджета, снижению бюджетных доходов – и, в результате, к сокращению возможности поднять промышленность из бюджета напрямую.

Эксперт Сергей Толкачев рассуждает о том, что темпы роста промышленного производства в РФ в годовом выражении ускорились:

Вообще говоря, комментировать отличие 1,5% от 1,8% по месяцам в годовом и в годовом измерении просто несерьезно. Конечно, если газета хочет этим заниматься, пусть занимается. Но для понимания происходящих процессов нужно рассматривать ситуацию на более длительных трендах – по крайней мере на полугодовых. Так вот, уже есть накопленные, обработанные, проверенные статданные о том, что, начиная с последнего квартала 2024 года, промышленный рост в России существенно затормозился и в некотором смысле даже перешел в стагнацию.

Мы видим где-то нулевые и даже отрицательные темпы роста, и единственный фактор этого – та жесткая денежно-кредитная политика, которую у нас проводят. Ключевая ставка в 21%, до которых догнали и которые держали больше полугода, этот ее беспрецедентно высокий уровень, как и уровень соответствующих банковских ставок, уже стали притчей во языцех. Против этого выступают уже открыто другие представители экономического блока – в частности, министр экономики.

На Петербургском экономическом форуме подчеркивалось, что фискальная нагрузка для государства в плане выплаты субсидий на частичное погашение процентной ставки по кредитам стала весьма существенной. То есть наши промышленные предприятия во все большей степени существуют лишь потому, что получают от государства субсидии на покрытие части процентной ставки по коммерческим кредитам.

Ситуация выглядит примерно так: при ключевой ставке в 21% ставка по кредитам составляет 25%, а то и 30%. Из них по правилам субсидирования государство покрывает две трети – да пускай даже 80% – от ключевой ставки. То есть промышленные предприятия платят по кредиту не 30% (что абсолютно невозможно), а 12%, и это считается льготным кредитованием.

Вот только даже со ставкой по кредиту в 12% долго существовать невозможно. Не говоря уже о том, что эти массированные выплаты для государственного бюджета становятся затруднительными, на что уже указывали некоторые руководители финансово-экономического блока правительства.

В общем, выбор у нас такой: либо вскоре уже не будет возможности поддерживать даже псевдорост в 1,5%, либо произойдут изменения в системе финансирования – на кредитном рынке прежде всего. Потому что, повторю, самые квалифицированные наши аналитические центры, которые хорошо умеют считать, фиксируют с последнего квартала прошлого года и два квартала этого года фактически существенное замедление объемов выпусков промышленности.

Эксперт Сергей Толкачев рассуждает о том, что Россия достигла 63% целей устойчивого развития:

Концепция целей устойчивого развития была изобретена в ООН на излете эпохи глобализации – после кризиса 2008 года, когда западные страны осознали, что начинают проигрывать в конкурентной борьбе странам развивающимся, Китаю прежде всего. Чтобы помешать им быстро догнать страны развитые, были придуманы цели устойчивого развития – на основе давно уже известной к тому времени концепции устойчивого развития, в соответствии с которой глобальное развитие человечества должно идти так, чтобы будущие поколения жили не хуже существующих. Или можно еще сказать, что концепция эта предполагала такой ход развития, чтобы уровень потребления текущих поколений не снижал уровня потребления поколений будущих.

Эта идея была оформлена в целях устойчивого развития, поэтому экологические параметры там доминировали. Но эти соглашения не носили жесткого, нормативного характера (были даже менее обязывающими, чем климатические соглашения), и их выполнение не рассматривалось странами как обязательство перед глобальными институтами мировой экономики. И поскольку США были и остаются идейным лидером Запада, то при администрациях от партии демократов, в том числе при Байдене, в американской политике уделялось внимание целям устойчивого развития.

Бюджетные финансирования через проведенные Байденом законы были направлены на сокращение углеродного следа, развитие «зеленых» технологий в США, на повсеместное содействие переходу от двигателей внутреннего сгорания к двигателям электрическим, к альтернативным источникам энергии, включая солнечную. Но в ходе реализации этих программ выяснилось, что китайские компании имели возможность пользоваться субсидиями, которые выделяет американский бюджет для увеличения производства источников альтернативной энергии и экспорта их в США (это, прежде всего, солнечные батареи). Так что Байден в конце своего президентства начал пересматривать детали этой политики и ввел пошлины на китайские товары.

Трамп эти пошлины чрезвычайно увеличил и во многом свернул с пути соблюдения Америкой целей устойчивого развития. Эту повестку он отодвинул под тем предлогом, что она не соответствует американским интересам. Собственно говоря, его успех на президентских выборах свидетельствует, что в целом американский народ больше озабочен личным потреблением, чем глобальными целями устойчивого развития. Поэтому сейчас эта повестка пребывает в неопределенном состоянии. К тому же цели устойчивого развития ООН предполагались для системы международных экономических отношений, которая складывалась в послевоенные десятилетия и усиливалась в годы глобализации. Она предусматривала снижение всевозможных барьеров, включая барьеры таможенные и барьеры на пути движения капитала, рабочей силы и так далее. А сейчас, когда Трамп спровоцировал таможенную войну и повсеместный протекционизм, достигать целей устойчивого развития на фоне обрушения сложившихся цепочек поставок стало очень трудно.

Цели устойчивого развития предусматривали углубление международной кооперации, специализации и приоритетные условий для развития низкоуглеродных технологий. Но сейчас, когда Трамп стал лучшим другом нефтяников и свертывает программы развития этих технологий, говорить про выполнение целей устойчивого развития ООН немножко странно.

Не могу сказать, откуда взялись данные про 63% выполнения целей устойчивого развития в России, но должен отметить, что для нашей страны цели устойчивого развития пока имеют большее значение, в том числе для перехода на новый технологический уклад и улучшения качества жизни в текущей ситуации, чем для других, более развитых стран – например, для стран Европы, для Китая и США, которые гораздо существеннее нас продвинулись в низкоуглеродных технологиях. В странах-технологических лидерах – США, Китае, Японии, во многих европейских странах – шаги, сделанные по пути устойчивого развития, ощутимы в гораздо большей степени, чем у нас. Но они уже затормаживаются в связи с протекционистской неопределенностью, переходом к новому миропорядку и экономическим переделом мира, который устроил Трамп.

Для России определенные цели устойчивого развития в любом случае важны – для подтягивания своей технологической базы, для того, чтобы перейти на новый технологический уровень. Но, повторюсь, выполнять эти цели по графику, как в «дорожной карте», которую определили несколько лет назад, не имеет смысла. Потому что в мире в целом они сейчас, с учетом турбулентности, не выполняются и не могут быть выполнены.

Эксперт Сергей Толкачев рассуждает о том, что закупки госкомпаний становятся основным каналом бюджетного стимулирования экономики:

В 1990-х годах у нас были очень популярны дискуссии о том, какую модель экономики выбрать: шведскую, немецкую, французскую, американскую, японскую… Правда, разговоры эти были достаточно абстрактными, не учитывали российские реалии. Кто-то из теоретиков ценил социальную защиту – и выступал за шведскую модель, кто-то считал самым важным повышенную роль государства – и выступал за модель французскую (там государственные компании, кстати, тоже играют определенную роль, но менее значительную, чем в России). Но так уж получилось, что после 2007 года был взят курс на восстановление роли государства через восстановление государственных компаний.

В 2008 году в статье с названием «Государственная корпорация: министерство «промежуточной продукции» или средство спасения добавленной стоимости» я писал о том, что у нас в силу раздрая и упадка 1990-х годов многие предприятия, производившие продукцию промежуточного назначения, но в то же время научно-технического характера, были организационно раздроблены, приватизированы – и из-за этого мы потеряли огромное количество технологий. Кстати, это случилось и со стратегическим бомбардировщиком Ту-95, о котором сейчас говорят. Ни производственных линий, ни кадров, которые были способны эти самолеты производить, сейчас у нас нет.

В общем, восстановление роли государственных компаний, начавшееся уже 17−18 лет назад, стало мерой вынужденной, но осмысленной и в наших обстоятельствах обоснованной. Разумеется, в государственных компаниях есть отрицательные явления: это и бюрократизация управления, и неэффективные расходы из-за слабого контроля и отсутствия должной конкуренции и так далее. Но все же надо понимать, что восстановить критически необходимые технологические цепочки по выпуску продукции машинно-технического назначения без государственных компаний у нас оказалось невозможным.

Сетовать на то, что госкомпании все больше захватывают рынки, монополизируя функцию государственного стимулирования и тому подобное, непродуктивно. Да, это так. И существующая система стимулирования конкуренции, Федеральная антимонопольная служба в этом отношении не обеспечивает нужного результата. Так называемые конкурентные торги через федеральный закон №44 не выполняют своей роли, так как структура нашей экономики всегда строилась как принципиально монополизированная в производстве продукции машинно-технического характера.

Сейчас государственные корпорации – как раз те компании, которые заменяют общесоюзные советские отраслевые министерства. Там воссоздан принцип монополизма, и ничего с этим пока не сделаешь – надо просто принимать меры по повышению эффективности в рамках этих монополий. Это возможно – Южной Корее это сделать удается. Там тоже были созданы гигантские эти монополии – чеболи, а в них другими методами (моральными прежде всего) сумели добиться высоких показателей эффективности – и построили передовую по мировым меркам промышленность.

Так что нам нужно ориентироваться скорее на опыт компаний и национальных экономик с высокой долей этатизма.

Эксперт Сергей Толкачев рассуждает о том, что финансирование федерального проекта по промышленной робототехнике сократится на 1,7 млрд рублей:

Вопрос роботизации есть фактически вопрос освоения технологии шестого технологического уклада, если говорить в терминах академика Глазьева. Этот технологический уклад должен органично вырастать на базе пятого и четвертого технологического укладов. Отсюда следует, что экономическая мотивация у тех, кто будет применять повсеместно роботов в своем производственном процессе, должна созреть, должна быть подготовлена.

Для этого необходимо широкий круг производителей, которые имеют огромный опыт в производстве на основе технологий предыдущих технологических укладов, то есть на основе автоматизированного производства. И они должны осознавать, что дальнейший рост конкурентоспособности их производства на путях одной только автоматизации уже невозможен, этот вариант должен дополняться роботизацией. В этом случае возможно повсеместное лавинообразное распространение роботизации производства – разумеется, при государственной поддержке.

Повторюсь: должна пройти поступательная технологическая эволюция, должен сформироваться широкий круг конкурентоспособных производителей на базе автоматизированных производств. И эти производители должны осознать ограниченность простой автоматизации. Они и будут готовы перейти к роботизации. Роботизацию мы здесь понимаем как использование в более широком смысле технологий промышленного интернета, когда изменяются многие контрольные функции, оставляемые за человеком в рамках автоматизации.

Промышленный интернет плюс роботизация и есть типичные технологии новой промышленной эволюции, технологии шестого технологического уклада. Для их повсеместного успешного внедрения должна существовать надежная, отлаженная база – так сказать, нужна вспаханная почва. Проблема в том, что за годы деиндустриализации мы практически потеряли собственное станкостроение и многие другие технологические отрасли.

Состояние многих машиностроительных и станкостроительных производств у нас сейчас весьма печально. Поэтому усиленно содействовать развитию роботизации нашей экономики – все равно что прийти к первобытным людям, еще не знающим лемеха (никого не хочу обидеть) – и предложить им сразу обрабатывать землю на тракторах. Если люди до сих пор пользовались для этого палками-копалками, а не железными орудиями труда, сразу перейти к тракторам им будет затруднительно.

Роботизация активно сейчас идет в Южной Корее – именно потому, что эта страна очень быстро, собранно и целенаправленно прошла путь к полнейшей автоматизации производства, заимствуя технологии и управленческие схемы из США и Японии. Сейчас Южная Корея превратилась в пионера, лидера в этом отношении. Китай, США и Германия также идут по этому пути – у них тоже была подготовлена подходящая для этого разносторонняя машино- и станкостроительная база.

А в наших нынешних условиях эффективность широкомасштабного стимулирования к внедрению роботизации весьма ограничена. Сперва должны быть созданы, а также должны созреть и перезреть технологии автоматизации. Они должны быть полностью освоены нашими производителями. Поэтому пауза в попытках добиться развития роботизации, воплощенная в сокращении финансирования, совершенно естественна.