Эксперт Сергей Хестанов рассуждает о том, что правительство РФ отменило обязательную продажу валютной выручки экспортерами:

Решение отменить обязательную продажу валютной выручки для экспортеров достаточно интересно. Уже более полугода у нас наблюдается парадокс: на фоне систематического плавного снижения поступлений валюты от продажи сырья укрепляется рубль. Это аномальное явление противоречит практике, которая существовала десятилетиями: после 1998 года у нас всегда наблюдалась четкая связь между динамикой рубля и динамикой выручки от продажи товаров за рубеж (прежде всего от продажи нефти).

Тем не менее, расхождение (дивергенция) между динамикой курса рубля и динамикой поступлений валюты существует уже более полугода. Плюс последние месяцы начал грозно расти дефицит бюджета. Никакой катастрофы пока нет, но если он таким темпом прорастет до конца года, это точно кончится большими неприятностями. На этом фоне достаточно энергичное ослабление рубля позитивно сказалось бы на бюджете. Правда, сильное ослабление рубля разгонит инфляцию, с которой Центральный банк борется уже больше года. Но если сравнивать между собой две проблемы, то дефицит бюджета выглядит стратегически более важным, чем инфляция.

Поэтому резкое решение отменить обязательную продажу валютной выручки столь любопытно. Возможно, это отражает сильные опасения правительства по поводу бюджета. Если принять эту гипотезу, то отказ от обязательной продажи валютной выручки – это явный сигнал рынку о том, что ослабление рубля было бы желательно. А для компаний, которые имеют возможность придержать часть валютной выручки, это достаточно выгодно, потому что в случае реального ослабления рубля компании на этом процессе могут прилично заработать.

Однако сохраняется интрига в отношении того, как скоро этот сигнал материализуется. Все же российский валютный рынок уже совсем не таков, каким был до 2022 года. До того времени у нас активно шла биржевая торговля валютой, и рынок был очень ликвидным, быстрым, удобным, недорогим для своих участников. Сейчас же он фрагментировался вплоть до того, что в некоторых дружеских странах сформировался отдельный рынок рубля, который не очень плотно связан с российским рынком. И все процессы на валютном рынке стали гораздо менее прозрачными.

Но, повторю, нынешнее решение правительства – это подталкивание рынка к тому, чтобы рубль несколько ослаб – и, соответственно, снизилась бы острота проблем дефицита бюджета. Однако мне представлялось более логичным принятие не одного резкого решения, а постепенное, плавное сокращение норм продажи валютной выручки. Все же когда эту обязательную продажу вводили, это делали поэтапно. Поэтому возможно, что сама резкость решения дополнительно дает информацию о том, насколько острой правительство считает проблему с дефицитом бюджета.

Эксперт Сергей Хестанов рассуждает о том, что Минфин подтвердил планы по пересмотру осенью бюджетных параметров 2025 года:

После флота 1998 года российские власти стали довольно чувствительны к величине дефицита бюджета. С тех пор, как бы ни менялись обстоятельства, власти стараются довольно быстро сокращать этот дефицит. И хотя научно обоснованной нормы нет, есть условно безопасная граница дефицита бюджета на уровне 3% ВВП. Так вот, после 1998 года даже если дефицит на время делался больше этого уровня, власти быстро начинали принимать довольно энергичные меры для его сокращения.

Поэтому тот факт, что на осень уже анонсированы корректировки бюджета, абсолютно логичен. Это действие в рамках той же парадигмы. Почему внимание к этому параметру столь высоко? Дефицит бюджета, по сути, показывает, насколько государство не в состоянии выполнить свои обязательства. А это имеет большое значение для стабильности. Так что власти стараются дефицит держать под контролем, а у нас буквально вчера было обнародовано, что чувствительно упали нефтегазовые доходы.

Упали они, кстати, на фоне крепкого рубля, и это укрепление само по себе весьма необычно. У нас уже полгода рубль укрепляется на фоне падения нефтегазовых доходов, а я не припоминаю таких процессов на длительном периоде в обозримом прошлом. И я не знаю, почему это происходит. Есть робкое предположение, что это связано с сильной перестройкой спроса на валюту. Но надежного подтверждения этому пока нет.

В любом случае, достаточно устойчивое падение нефтегазовых доходов рано или поздно должно было подтолкнуть к попыткам привести в соответствие доходы бюджета и его расходы. Если это будет сделано, то это в лишний раз подтвердит тот тезис о том, что в правительство продолжает считать дефицит бюджета опасным. К тому же интересно будет, какие статьи расходов бюджета сильнее сократят. Это тоже скажет довольно наглядно о приоритетах правительства.

С другой стороны, если бы правительство пыталось проигнорировать выросший дефицит бюджета, это стало своего рода революцией в представлениях о нем. Но мне кажется, что базовый сценарий подразумевает реагирование на дефицит…. Посмотрим. Ситуация пока довольно драматична, потому что снижение нефтегазовых доходов на треть, как мы сейчас видим, – это много. К тому же все это происходит в ожидании возможных резких действий Трампа, которые обещаны на самое ближайшее будущее. Что-то объявят даже сегодня вечером.

И если Трамп проявит твердость, а Индия пойдет ему навстречу, это будет означать, грубо говоря, почти двукратное падение нефтегазовых доходов относительно нынешнего уровня. Что колоссально обострит все наши проблемы. А ведь до 2022 года нефти в значимых объемах Индия у нас практически у не покупала, так что может отказаться от ее покупки в принципе. Да, тогда возникнут краткосрочные трудности (скорее всего, произойдет всплеск цен на нефть), но это преодолимо. Зато ситуация сформирует интересный кейс, который позволит понять, чего в дальнейшем ждать.

Кстати, в США уже медленно растет нефтедобыча. Страны ОПЕК тоже недавно анонсировали чувствительное ее увеличение. А давление в сторону увеличения добычи – параметр, который при прочих равных условиях, любые какие-то рестрикции относительно российского нефтяного экспорта. Так что на наших глазах разыгрываются довольно интересные события, которые, если реализуются, во-первых, вызовут большие изменения, а во-вторых, позволят нам гораздо лучше понимать, от чего ждать в дальнейшем.

Поэтому будем наблюдать. Я думаю, что либо сегодня вечером, либо завтра нам что-нибудь интересное уже сообщат.

Эксперт Сергей Хестанов рассуждает о том, что за 2024 год планируется «простить» 160 млрд руб. долгов регионов:

История с бюджетными кредитами имеет очень давние корни – политика их выдачи и возвращения начала формироваться еще, наверное, в 1990-х годах. Потому что в России с точки зрения региональных бюджетов субъекты федерации очень и очень неодинаковы. Делятся они на три почти равные группы: регионы-доноры, регионы-реципиенты и регионы-середнячки, которые в зависимости от конъюнктуры сводят бюджеты то в минус, а то и в плюс.

Но отношение федерального центра к проблеме трудностей регионов с бюджетами со временем менялось. Был период, когда кредиты крайне не приветствовали – им предпочитали прямые трансферты из федерального бюджета. Был период, когда регионы активно кредитовались у коммерческих банков (как правило, представленных в этом регионе, что создавало любопытные возможности). Был период, когда федеральный центр стал продвигать концепцию списания федеральных кредитов.

В общем, отношения регионов с федеральным центром в финансовом аспекте всегда были непростыми. Доходило до того, что успешность главы региона измеряли по тому, насколько эффективно ему удавалось получать деньги из федерального бюджета. Но все же в наше время эти кредиты – скорее, вспомогательный механизм, а не основной инструмент, как то было с самого начала 2000-х. На это, кстати, указывают цифры, приведенные газетой: 160 миллиардов рублей, которые составляют две трети долгов в регионов, в масштабах российской экономики в целом – сумма скромная.

Поэтому впечатление, что Минфин намекает на скорый отказ от выдачи бюджетных кредитов и списания большей их части на определенных условиях, неслучайно. Скорее всего, концепция бюджетных кредитов потихоньку будет сворачиваться. Потому что это прямые трансферты абсолютно управляемы, а все, что связано с кредитованием региональных бюджетов, не всегда прозрачно для федерального центра. Это верно и для целей, и для условий.

Так что в последние годы отношение федерального центра с регионами направлено на то, чтобы по возможности не кредитовать региональные власти в принципе. И то, что мы наблюдаем, – скорее всего, отголоски ранее сформированных программ, договоренностей. Поэтому мне и кажется, что, если не произойдет неких радикальных изменений (а этого полностью исключить нельзя), тема кредитования регионов федеральным центром будет потихоньку сворачиваться и контроль за расходованием средств будет усиливаться.

Эксперт Сергей Хестанов рассуждает о том, что Минпромторг перенастраивает механизм специнвестконтрактов:

Конечно, наплыва иностранных инвесторов, которые жаждали бы инвестировать в российскую экономику, с 2022 года по понятным причинам не наблюдается. Более того: вряд ли в обозримом будущем они в значимых количествах появятся. Но решения, подобные принятому в этом случае Минпромторгом, принимаются не только из практических соображений, но и из соображений классической бюрократической логики. А эта логика подразумевает, что постоянно должна вестись некая деятельность и за нее нужно отчитываться.

Так вот, формальные ограничения, которые вводятся (в данном случае для инвесторов), просто отражают тот факт, что чиновники выполняют свою работу. Формальное следование логике – нормальная и даже основная часть работы любого бюрократа. Зачастую практических изменений в том, что уже было сделано, это в себе не несет. Но с бюрократической точки зрения отражает деятельность чиновников и на основании этого пишутся отчеты. И, кстати, эта деятельность нередко приносит и некоторую пользу, поскольку чиновники в рамках своей работы приводят формальное законодательство в соответствие с теми установками, которые они получили, и с практиками, которые сами по себе в силу объективных причин сложились.

С одной стороны, это не должно дать никакого экономического эффекта – ни положительного, ни отрицательного. С другой стороны, хорошее соответствие нормативной базы сложившейся практике полезно – это хотя бы уменьшает вероятность каких-то коллизий. Поэтому при такого типа работах устраняются противоречия, которые иногда по сугубо формальным причинам вкрадываются в законодательство.

Мне приходилось довольно много общаться с чиновником среднего уровня, и я расспрашивал его в том числе о механике внутренней работы. Он объяснил, что несмотря на то, что со стороны значительная часть деятельности бюрократов кажется ненужной, на деле это не совсем так именно потому, что важная часть работы – это приведение в соответствие нормативной базы. У нас ведь иногда депутаты принимают законы довольно быстро, не слишком продумав их, и это приводит к тому, что какие-то вновь принятые законы начинают противоречить ранее принятым законом или, что даже чаще, подзаконным актам.

Вот ради устранения противоречий такого сорта Минпромторг и ужесточает сейчас требования к инвесторам. У нас ведь довольно много подзаконных актов – документации, которая формально законом не является, но для бизнеса, для граждан обязательна к исполнению. И заметная часть бюрократической работы – выявление и устранение таких противоречий. Это достаточно сложный процесс, поскольку требуется, чтобы все по цепочке было одобрено, согласовано и утверждено, но при этом между министерствами и ведомствами могут возникать довольно серьезные коллизии, поскольку изменения в законодательстве каждое из них трактует таким образом, который выгоден для него.

Эксперт Сергей Хестанов рассуждает о том, что властям предложили закрепить цены базовых продуктов для борьбы с инфляцией:

Чисто теоретически административное давление того или иного рода может на время держать инфляцию. Но Бога не обманешь, как говорится. Если бы было возможно надолго решить инфляционные проблемы путем удержания цен на товары (продовольствие в данном случае), все страны только этим и занимались бы. И да, поскольку сельхозпроизводство имеет годовой цикл, на срок до года путем давления и запугивания можно добиться того, что цены будут расти медленнее. Но затем часть сельхозпроизводителей по тем товарным группам, по которым государство заставило ограничить цены, банально сократят их производство.

В истории это было уже много раз, и явление это известно не то что столетия, а тысячелетия. По-моему, самый ранний известный пример относится к временам древнеримского императора Диоклетиана. В общем, на короткий срок административное давление может оказать положительный эффект, но на долгий срок не работает. Я прекрасно помню советскую колбасу по 2,20 – и период, когда цена была, а колбасы не было. То есть добиться ограничения цен административным методом на небольшое время можно, но затем пострадавшая от давления отрасль изменит свою ассортиментную политику – и все. И в результате цена будет, а продукции по этой цене не будет. Это отлично известно.

То есть, на коротком отрезке времени принудить к чему-то производителей можно. Но это приведет к возникновению локальных дефицитов, а дефицит – вещь куда более жесткая, чем инфляция. Поэтому увлекаться такой методикой не стоит. Все же в более или менее рыночных экономиках производитель поднимает цены не потому, что ему просто хочется их поднять, а в силу объективных причин – неурожая, например. И если в этот момент обратиться к иностранным поставщикам и завезти извне большое количество товаров, это дестимулирует отечественного производителя производить именно этот вид товаров. В результате этот товар придется закупать за границей систематически, неся все риски колебания цен на внешних рынках.

Повторю: Бога не обманешь, простых способов победить инфляцию не существует. А любое административное решение, решая какие-то проблемы сейчас, порождает другие, причем чаще всего – намного большие. Поэтому я не понимаю, почему административный зуд такого рода и сейчас не утихает. Ведь это исследование, вероятно, было заказано авторам со стороны парламентариев. Честное слово, мне отчасти даже хочется, чтобы эту глупость у нас снова совершили – тогда, по крайней мере, поколения на полтора-два охоту решать проблему таким способом отшибет.

А если говорить о другом предложенном исследователями способе замедлить инфляцию – ограничении потребительского кредитования с помощью жесткой оценки рисков при выдаче займов, – то должен напомнить, что у нас есть кому побеспокоиться о потребительском кредитовании и без законодателей. У нас есть ЦБ с его нормативами, есть коммерческие банки. Там тоже не идиоты сидят, им совсем не нужны плохие кредиторы. Так что большинство банков имеет собственные программы оценки, и, учитывая сложную экономическую ситуацию в стране, их оценки в основном ужесточаются. Сейчас это и происходит.

Эксперт Сергей Хестанов рассуждает о том, что Росфинмониторинг выявил нарушения на 39 млрд рублей при реализации госконтрактов:

Главная проблема в том, что, если речь идет об объемах, сделать какие-то далекоидущие выводы из статистики нарушений в рублях очень и очень сложно. Потому что, если злоумышленники совершают то или иное нарушение, его объем достоверно спрогнозировать, предсказать, почти невозможно. Так что хотя многие правоохранительные органы оперируют статистикой, она не показательна. Потому что достаточно случиться одному крупному злоупотреблению, то сразу статистика покажет огромный рост нарушений в рублях. А притом это – действие одного человека.

С другой стороны, более низких уровнях нарушений может быть достаточно много, но при этом реальный эффект от этого может быть достаточно скромным. Поэтому даже с научной точки зрения изучения статистики нарушений – довольно сложная вещь. Чтобы статистика несла в себе какую-то полезную информацию, необходимо классифицировать нарушения и в каждой отдельной категории вести отдельную статистику. А валовые цифры на практике мало о чем говорят.

Более того, чем крупнее правонарушение, тем более редким и менее предсказуемым оно является. Все это приводит к тому, что практическая ценность этих цифр довольно скромна по причинам, которые мало зависят от эффективности деятельности правоохранительных органов, а иногда носят вообще случайный характер. И, следовательно, прогностическая ценность этих валовых данных близка к нулю.

По этой же причине для того, чтобы извлечь какую-то пользу из информации о правонарушениях, необходимо их классифицировать. При этом возникает отдельная проблема – проблема формальности классификации. А кроме того, есть еще такая чисто отечественная практика имитации формальных показателей, по которым начинают оценивать работу правоохранительных органов. Это делает статистику еще менее полезной для сколько-нибудь разумных выводов.

Поэтому я бы очень осторожно относился к этим цифрам. И подозреваю, что ориентироваться просто на валовые цифры в принципе особого смысла нет. Это как падение крупного метеорита: случается иногда, порой даже бывает зрелищным, как в Челябинске. Но, даже зная статистику падения метеоритов за последние 300 лет, надежно спрогнозировать, когда же и где прилетит следующий крупный метеорит, затруднительно.

К тому же в случае финансовых нарушений, как правило, в каждой их категории наблюдается рост, как минимум, соответствующий инфляции. То есть при прочих равных условиях большая часть показателей растет со временем примерно в соответствии с инфляцией. Извлечь что-то большее из приведенных данных сложно.

А тот факт, что некоторые регионы действительно в этом отношении негативно выделяются, совершенно нормален. Во всех регионах своя специфика, и это известно со времен СССР: еще тогда были территории, где принято благодарить чиновников за работу, и если это небольшая сумма, это вообще не воспринималось, как взятка. Это считалось нормой, а странным считалось так не делать. Поэтому и указание на региональные особенности в части финансовых нарушений совершенно не удивляет.

Эксперт Сергей Хестанов рассуждает о том, что власти подготовят к ноябрю меры поддержки ТЭК:

Не знаю, как это будет реализовано, поскольку объявить и реализовать на практике – два разных дела. Понятно, что любые льготы – это жесткая борьба прежде всего Минфина, и от объявления до реализации лежит очень большая дистанция. Скорее всего, по поводу льгот пройдут будут большие дискуссии. Но в любом случае это – некий компромисс. Ухудшение внешнеэкономической конъюнктуры ведет к тому, что доходы этой отрасли снижаются. Тот же рост дисконта на российскую нефть, по сути, означает снижение доходов этих компаний.

Система налогообложения нефтяных компаний в России устроена таким образом, что изымает заметную долю доходов нефтяников. И в условиях ухудшения конъюнктуры, если систему соответствующим образом не настраивать, может сложиться ситуация, в которой бизнес ряда нефтяных компаний может уйти в минус. В этом правительство не заинтересовано, потому что это быстро может прийти к остановке деятельности компаний, необратимому падению добычи и так далее. Поэтому принимаются решения о поддержке нефтегаза.

Эти действия – отражение опасений правительства, что бизнес нефтяных компаний может уйти в минус. Понятно, что конкретные цифры, параметры льгот будут предметом жесткого торга практически до самого конца. В идеале, если торг приведет к правильному результату, мы увидим сравнительно небольшое сокращение доходов бюджета, которое пропорционально уменьшению доходов собственно нефтяников. Но это именно в идеале, а на практике многое будет зависеть от конкретных людей, принимающих решения.

В любом случае результат стоит обсуждать после того, как он появится, а не на стадии, по сути, еще только озвучивания проблемы. Посмотрим, что тогда будет. Пока снижение доходов нефтяников идет достаточно плавно и постепенно: за примерно полгода средние цены на нефть снизились на 20-30% – и примерно так же снизилась экспортная выручка. Но никто не может сказать, как процесс будет развиваться дальше. Если произойдет резкое изменение, придется принимать быстрые решения.

До сих пор все решения, что касались налогообложения нефтегазовой отрасли в России, были разумны. Если эта разумность сохранится, налогообложение отрасли приведут в соответствие с колебаниями во внешней конъюнктуре. Я думаю, что адекватность в этом вопросе у правительства как раз сохранится, так что, скорее всего, мы не увидим резких скачков в налогообложении, а увидим плавное изменение способов начисления налогов.

А почему именно сейчас решили, что такие меры пора принимать… Не знаю точно – пока еще мало информации для того, чтобы делать выводы. Но если посмотреть на динамику фондового рынка на фоне новостей об общении нашего президента с американским, мы увидим, что по мере поступления информации о характере разговоров рынок снижался. Возможно, это значит, что он в целом ждет негативных факторов, прямо или косвенно связанных с санкциями. И, возможно, решение проработать механизм изменения налогообложения нефтяников направлено на защиту нефтегазовых компаний именно на случай появления новых факторов, направленные против российского нефтегазового сектора и уменьшения его доходов.

В общем, если решение принималось на основе рациональных соображений, его появление – не самый хороший знак в плане перспектив доходов нефтегаза.

Эксперт Сергей Хестанов рассуждает о том, что Силуанов заявил об отсутствии рецессии в России:

Ситуация сейчас выглядит почти абсолютно понятной: формально господин Силуанов абсолютно прав, рецессии в России не наблюдается. Есть четкое, понятное и простое ее определение: в стране идет рецессия, если фиксируется два квартала отрицательного роста ВВП подряд. Такого в России и близко нет, так что базовое утверждение министра абсолютно верно.

Конечно, ВВП – такой показатель, что при его измерении всегда есть какая-то ошибка. Так что если бы рост составлял 0,1%, можно было спорить, точно ли это рост. Но при нынешних цифрах в отсутствии рецессии сомневаться не приходится. Хотя утверждение о том, что рецессии нет, все же вызывает у многих бурную негативную реакцию, и причин тут две.

Во-первых, на оценке ситуации бизнесом и частными лицами сказывается снижение темпов роста в последнем квартале прошлого года и первом квартале этого года. Снижение это довольно резкое, и субъективно (это верно не только для России, к слову) такая ситуация многими воспринимается как рецессия. А во-вторых, говоря о рецессии, имеют в виду динамику ВВП в целом. А у нас и в прошлом году, и особенно в первом квартале этого года сильно росли только некоторые обрабатывающие производства. А те сектора экономики, которые не получают бюджетного импульса, могут даже показывать спад. И если человек или предприятие относятся как раз к таким секторам экономики, они и видят спад.

Поэтому с одной стороны министр абсолютно прав, а с другой стороны у многих экономических субъектов ощущения диаметрально противоположны тому, что он говорил. Но в целом в мире эта ситуация нередка и обычна, это просто мы с нею столкнулись впервые.

Что касается прогноза об увеличении темпов роста ВВП в дальнейшем, то к нему нужно относиться осторожно. В нынешних условиях всерьез прогнозировать долгосрочную динамику экономики сложно. В этом году, если не случится экстраординарных происшествий, темпы роста могут составить 1-2%. Это достаточно вероятный сценарий. Но соглашаться или оспаривать мнение о перспективах невозможно, потому что это очень дискуссионный вопрос.

Кстати, я обратил еще внимание на недавнее высказывание господина Чемезова. Оно очень сильно мне напомнило один момент из прошлого нашей страны. Он сказал, что нам не нужно стремиться перегнать Запад. В советское время то же самое однажды произнес Брежнев, когда описывал доктрину развитого социализма. По его словам, с построением развитого социализма в СССР задача догнать и перегнать Запад была снята с повестки дня.

Поскольку господин Чемезов нечасто что-то говорит публично и поскольку он занимается вполне конкретным сегментом экономики, мне кажется, к его высказываниям такого типа высказываниям стоит как минимум прислушаться.

Я так воспринял его слова, что он видит основной задачей сейчас поиск устойчивых, независимых от внешних факторов решений, опору на собственные силы – даже если эти решения будут способствовать получению более скромных результатов. Фактически, мы видим сознательный отказ от попыток погони за лидером – и, значит, темпы роста экономики будут невысокими.

Это, на мой взгляд, не менее важно, чем высказывание Силуанова (а на отрезке в 5-6 лет даже более важно), хотя слова Силуанова эмоционально ярче воспринимаются.

Эксперт Сергей Хестанов рассуждает о том, что Россия улучшила свою позицию в мировом индексе сбалансированного развития:

Индексы такого типа действительно достаточно четко фиксируют изменения в положении дел в той или иной стране по ряду параметров. Параметры в них фигурируют самые разные, поэтому критики у такого типа индексов всегда будут. С другой стороны, каким бы странным или информативным индекс ни был, у него есть методика расчета, и она должна быть отработанной. Поэтому вне зависимости от типа индекса какие-то перемены эти рейтинги фиксируют.

Вообще изменение места страны в глобальном рейтинге любого индекса может зависеть от разных причин – как связанных с этой страной, так и связанных с другими странами. Там ведь тоже есть изменения: где-то что-то растет, где-то что-то падает. А в результате место страны в рейтинге меняется. И если говорить о конкретно этом рейтинге, ничего плохого в подъеме России в нем на несколько позиций нет. Наоборот, там фиксируются такие показатели, как уровень бедности, и его сокращение является формально позитивным признаком.

Думаю даже, что вопросы финансового неравенства для этого рейтинга являются одними из наиболее важных, и потому неудивительно, что Россия в нем поднялась. Дело в том, что за последние несколько лет у нас заметно улучшились доходы наименее обеспеченных групп населения – в силу того, что многие мужчины заключили предложенные Минобороны контракты. Тем самым они заметно увеличили свои доходы, и это было учтено при расчете неравенства. Если помните, у нас уже сообщали, что бедность в стране сократилась.

При этом, правда, средний уровень жизни не особенно изменился. Но за счет того, что доходы увеличила наименее обеспеченная группа граждан, уровень бедности действительно изменился. Дело в том, что все формулы, которые считают неравенство, весьма чувствительны к улучшению доходного положения самых бедных. Это неудивительно, поскольку если доходы растут у состоятельных людей, их уровень потребления меняется мало. Миллиардер не побежит покупать еще один Rolls-Royce. А вот потребление наименее обеспеченных людей при этом меняется резко.

Поэтому экономика гораздо чувствительнее к доходам наименее обеспеченных, чем к доходам наиболее обеспеченных. Наименее обеспеченные люди активнее тратят, гораздо меньше сберегают. Это – причина, по которой особое внимание уделяется уровню бедности в стране. И, повторю, у нас этот уровень действительно снизился. Конечно, возникнет отдельная проблема, когда выплаты завершатся – и доходы людей снова упадут до обычного уровня. Но пока этого не произошло, отсюда и подъем России в глобальном рейтинге.

Эксперт Сергей Хестанов рассуждает о том, что Минфин разработал механизм управления временно свободными средствами бюджета:

Надо сказать, что тема эта достаточно узкая, поскольку временно свободных средств в бюджете не слишком много. Ими можно, например, профинансировать строительство моста в Якутии – и тогда средства если и вернутся, то в течение десятилетий. А можно разместить в инструменты, которые обладают предсказуемой доходностью и которые легко в случае необходимости превратить деньги.

В современных российских условиях это могут быть какие-то сделки РЕПО с финансовыми институтами, госбумаги (ликвидные госбумаги даже при коротком сроке инвестирования имеют достаточно низкие спреды, чтобы можно было вкладываться на недели, на месяц). В общем, диапазон вариантов размещения очень большой. Обычно он задается законодателем, рамочно определяется им. Возможно, сейчас решили придумать некую новую схему, хотя до этого особых проблем с размещением временно свободных бюджетных средств не было.

Российский рынок госбумаг неплохо развит: достаточно приличные объемы разместить и обратно после размещения превратить в деньги пока не слишком сложно. Так что я даже удивлен желанием придумать еще какой-то механизм для этого. Вероятно, в Минфине хотят расширить диапазон вариантов вложения средств. Хотя и это легко делается, если стоит такая разовая задача. В общем, пока мне сложно понять причины этой бюрократической игры: механизмов, которые есть, для решения любых подобных задач достаточно, рынок госбумаг имеет достаточный объем и глубину по времени, так что можно подобрать вариант размещения почти на любой вкус.

В общем, пока это решение выглядит избыточным. Возможно, кто-то хочет пролоббировать возможность размещения в какие-то нестандартные инструменты. Но это почти всегда связано с рисками ликвидности: легко купить, допустим, какой-то проблемный завод, а вот продать его снова уже непросто. Поэтому может быть, что истинная цель инициативы – сделать возможным временное размещение средств в актив, в который сейчас размещать невозможно. Это пока единственное логическое объяснение того, зачем эта явно избыточная конструкция создается. И такое бывает: в отечественной практике это уже случалось.

Правда, мне самому этот вывод кажется не слишком сильным. У меня нет надежных подтверждений того, что это именно так. Но это объяснение наиболее логично, если не уходить в область фантастики. Ведь обычно для размещения временно свободных средств выдумывать ничего не надо: рынок госдолга есть, он достаточно ликвиден, и можно подобрать подходящий по времени вариант размещения, инструмент из числа ликвидных и обкатанных. Это снизило бы и бюрократические риски – ведь в случае неудачного решения к чиновнику может быть много довольно жестких вопросов.

Любой разумный чиновник предпочтет использовать типовое, проверенное решение, а не разрабатывать новый инструмент, чтобы в случае неудачи не объяснять, почему он так странно решил поступить. И к тому же я думаю, что уже довольно скоро большой проблемы с размещением временно свободных средств не будет, потому что не будет и самих этих средств. У нас заметно, пусть и не катастрофически, падают нефтегазовые доходы бюджета. Если темп их падения сохранится на пару кварталов, размещать временно свободные средства не потребуется.