Эксперт Юлия Овсянникова рассуждает о том, что российские компании подпишут хартию по защите детей в интернете:

Идея хартии сама по себе очень красивая. Заодно это выход, разрядка из той напряженности, которая образовалась после активной работы регулятора – Роскомнадзора – по чистке контента на российском интернет-пространстве. Внутри инфоповода спрятана важная оговорка о возможном участии иностранных сервисов: по сути, государство, поддерживая идею хартии, предлагает сервисам перейти из плоскости конфликта в плоскость сотрудничества.

Сервисы же, демонстрируя жест доброй воли, готовность регулировать и ограничивать себя самостоятельно, не дожидаясь репрессивных мер регулятора, набирают очки общественного одобрения. Наверняка история с хартией, к тому же прилетевшая накануне Дня знаний, порадует россиян, переживающих за погруженных в гаджеты детей.

Другой вопрос, что все это может остаться в рамках пиар-акции и не дойти до реального исполнения подобно бесконечным межпартийным соглашениям о чистых выборах, которые не идут дальше деклараций. Но даже в таком виде сюжет полезен и будет хорошим опытом для всех.

Эксперт Юлия Овсянникова рассуждает о том, что более половины россиян не готовы вакцинировать детей от COVID-19:

Все, что происходит вокруг темы вакцины в российском общественном сознании – не самая приятная, но очень поучительная история о последствиях непродуманных информационных кампаний. Россияне не хотят прививать подростков и детей: а чему удивляться, если до этого им год объясняли из каждого утюга, что дети практически не болеют коронавирусом, выступая в роли переносчиков, но не пациентов?

И вот итог: россияне не могут понять, зачем вакцинировать тех, кто не болеет. Сейчас мы пожинаем то, что посеяли информационно.

Почему я считаю, что причина в этом? Да потому, что в общем и целом антипрививочное движение в нашей стране – это все-таки маргинальное явление, а не тренд, и проблем в массе своей с детскими прививками от других болячек не возникает. Никому и в голову не приходит рефлексировать над прививкой против гепатита Б, коклюша, дифтерии, столбняка…

Но в случае с коронавирусом информационные сигналы менялись в зависимости от текущих обстоятельств и сиюминутных задач столько раз, что в итоге начали противоречить друг другу и вызвали у многих ступор, породив самые разные интерпретации, теории и недоверие.

На мой взгляд, решить эту информационную проблему можно только одним путем: ковид пора лишать имиджа выдающегося, уникального вируса, «чуда чудесного» (да простит автор цитаты г-жа Малышева), ради которого в информационном поле начали зачем-то изобретать заново всю медицинскую науку и пересматривать всю мировую историю вакцинирования.

Все обуздание вируса идет по схемам и алгоритмам, которые накопила медицинская наука и практика за период своего существования, и с вакцинированием дело обстоит так же. Грубо говоря, ковид человечество победит в такой же логике, в какой побеждало оспу. Пора поговорить не о сюрпризах ковида, а о закономерностях. И общественные страхи начнут терять свою остроту.

Эксперт Юлия Овсянникова рассуждает о том, что ВЦИОМ назвал самые популярные соцсети в России:

Итоги исследования ВЦИОМ выглядят вполне правдоподобно. Для людей, погруженных в политическую и выборную повестку, а также для занимающихся полевыми политтехнологиями, не секрет, что именно ВКонтакте остается главным политическим соцсетевым ресурсом на территориях и триггером протестных волн в местной политической повестке, которые периодически случаются.

Дело в том, что ВКонтакте изначально делала акцент не на развитии персональных аккаунтов, а на развитии пабликов и групп, которые на фоне деградации городских и районных СМИ в большинстве российских регионов начали в итоге играть роль полноценных медиаплощадок, источников информации, источников интерпретаций политической повестки. По факту они взяли на себя роль СМИ, и изменить сложившуюся конфигурацию очень сложно.

Остальные же социальные сети в силу самой своей структуры и сконцентрированности на развитии персональных аккаунтов, а не пабликов, выполняют по большей части имиджевые и новостные функции. И пока что потенциала для их превращения в полноценные политические ресурсы лично я не вижу.

Не нужно сравнивать наши соцсетевые расклады с теми же американскими, ведь в российской политической традиции идет соревнование политических площадок, объединений, а системные политические игроки действуют в рамках этих площадок, тогда как в американской политической традиции акцент смещен в сторону конкуренции отдельных политических игроков, персон.

Под это и «заточены» социальные сети с западными корнями. Не вижу пока  перспектив для превращения в полноценный политический ресурс в России и социальной сети Tik-Tok, несмотря на ее популярность у так называемой протестной молодежи, так как в силу формата у нее сильно ограничены возможности для интерпретации политических событий.

Что касается вечного спора на тему «что важнее, текст или картинка», на мой взгляд, вопрос изначально сформулирован неверно. Для информационной и имиджевой работы важнее картинка, а политика не может осуществляться без идей и их интерпретаций, и тут не обойтись без слов. Так что актуальнее, мне кажется, сначала закрыть информационные ниши, занятые пабликами и группами ВК на ниве территориальной политики, а потом бросаться на штурм Tik-Tok и создание российского аналога.

Эксперт Юлия Овсянникова рассуждает о том, что половина россиян положительно оценили решение об обязательной вакцинации:

Глядя на результаты, полученные ВЦИОМ, поневоле задаешься вопросом: почему люди, которые положительно оценивают обязательную вакцинацию, сами, судя по количеству провакцинированных на данный момент в стране, прививаться не спешат?

Конечно, тут можно усомниться в чистоте полученных результатов, порассуждать на тему формирующих опросов и такой вещи, как социально одобряемые ответы. Но мне кажется, что прививочный тупик, в который мы сейчас угодили, это все та же старая песня о главном, которую мы проходили в истории с внедрением онлайн-платежей и банковских карт (все одобряют, но деньги продолжают хранить в чулке), в истории с негосударственными пенсионными фондами, в истории с электронными трудовыми книжками…

В ситуациях, когда государство предоставляет россиянам право самостоятельного выбора и полной личной ответственности за свое здоровье, жизнь, финансы, это приветствуется, но многие предпочитают не принимать решений, что говорит о высоком уровне патернализма в российском обществе и запросе на госрегулирование в самых неожиданных вопросах.

Эксперт Юлия Овсянникова рассуждает о том что 48% пользователей поддерживают запрет на мат в интернете:

Будучи человеком в общем и целом довольно консервативных взглядов, тем не менее, я считаю, что бороться с матом в интернет-пространстве — все равно, что носить воду в решете. За столетия никто не смог побороть мат в человеческой речевой среде, причем ни в одной стране мира. Точно так же, как в конце восьмидесятых антиалкогольная кампания не поборола алкоголь.

Дело в том, что есть понятие языка и есть понятие речи. Нормативность — это как раз качество языка, когда говорят о норме — имеют в виду современный литературный язык. Речевая же стихия включает в себя и диалекты, и жаргонизмы, и много всего другого, в том числе обсценную лексику. Она живет по своим внутренним законам, и никакой евгенике речь неподвластна. Человек не может регулировать язык и речь, наоборот — это она, образно говоря, «регулирует» человека. Интернет же — пространство дискурсивное, пространство живой речи, а не языка. Поэтому ненормативная лексика так легко и быстро там прижилась, распространилась и стала частью интернет-стиля, блог-стиля.

Это злит, раздражает, шокирует, это читают дети (и стоит ли потом удивляться, почему современные школьники массово и без тени стеснения матерятся?). Но что с этим делать, никто пока не понял. Однако прежде, чем предпринимать какие-то меры, если, конечно, цель — действительно победа над матом, а не популистская акция, нужно дать слово лингвистам. Мне кажется, сначала стоит хорошенько вникнуть в природу интернета и понять, как помочь сформировать в интернет-пространстве те негласные табу на нецензурную лексику, которые столетиями сдерживают человеческие эмоциональные порывы на публике, в общественном пространстве.

Люди матерятся в своих постах в социальных сетях, а в общественном транспорте стесняются — знакомо? Значит, по большому счету проблема не в мате, а в том, что интернет зарождался как пространство, альтернативное общественному, и огромное количество людей по-прежнему считает его частным, хотя интернет давно не поляна для самовыражения, а один большой паблик.

Чтобы сложившиеся за века негласные (подчеркиваю) табу на матерщину в публичных местах распространились на интернет, должно измениться восприятие пользователями интернет-пространства, должно прийти осознание, что это давно не частная уютная кухня с дружественной тусовкой, а публичная площадь со сценой и микрофоном.

Эксперт Юлия Овсянникова рассуждает о том что автор мема про Наташу и котов зарегистрирует товарный знак:

Легко представить досаду человека, который придумал удачный мем, видит, как его пользуют сотни пиар-структур, отделов рекламы и маркетинга по всей стране, а зуб, как говорится, неймет – он ничего не получает.

Но изменить ситуацию, привязать ее к авторскому праву и монетизировать, на мой взгляд, не получится. Что в данном случае является торговой маркой, объектом авторских прав? Само высказывание, то есть некая речевая конструкция «Мы все уронили?». Но большинство мемов и билбордов, отсылающих к мему Бородулиной, его не содержат. Да и мем ли Бородулиной они цитируют, или сотни его вариантов и изводов, попавшихся на глаза пиарщикам и бренд-менеджерам на интернет-просторах?

Если торговая марка – визуальный ряд, то и тут начинается темный лес экспертиз и юридических споров, так как его нетрудно поменять, и в процессе бытования у мемов рождаются сотни визуальных вариантов: при этом цитата все равно работает, и эффект узнавания сохраняется. Например, мои сотрудники, работающие на одном из порталов, входящих в состав РИА «Верхневолжье», тоже соорудили для меня в свое время мем-вариант по мотивам бородулинского «Наташа, мы все уронили», но никаких примет той торговой марки, которую пытается зарегистрировать Бородулина, в нем нет. А цитата, тем не менее, узнаваема.

Проблема в том, что есть такая вещь, как фольклор. Более того: как известно, многие авторские тексты и мелодии, уйдя в народ и обрастая вариантами, в итоге стали тем, что мы знаем с пометой «слова народные, музыка народная». Мемы – это продолжение традиции городского фольклора, развитие жанра анекдота. Мем по определению рассчитан на высокую вариативность, при этом он содержит в себе определенное ядро, которое сохраняется и цитируется: это, если хотите, его родовая особенность как жанра, и оформить авторское право на мем с этой точки зрения невозможно.

Вообразите, что Фаина Раневская пытается оформить авторское право на одну из своих знаменитых ядовитых шуток, которые намертво вошли в лексикон творческой интеллигенции: каким образом можно было бы обеспечить ее авторские права и поток отчислений? Даже не представляю.

Эксперт Юлия Овсянникова рассуждает о том, что в России могут ввести уголовную ответственность за фейки о росте цен:

Рост цен и дороговизна — одна из любимейших тем для small talks в нашей стране, и загонять ее путем жестких запретов в долгосрочной перспективе на кухни, куда потом не проникнет ни один социолог — это риски. В этом смысле еще панятен советский опыт такого рода борьбы, когда вместо создания модерируемых площадок для выпуска пара обсуждения бытовых неурядиц загонялись за закрытые двери квартир, где уже немодерируемо и рождалось «глубинное государство».

К тому же, как показал опыт борьбы с «коронавирусными слухами», если браться за дело всерьез с целью наказать, а не с целью повоспитывать и профилактировать такого рода слухи, сразу возникает проблема — невозможность доказать умысел. В возможной борьбе со слухами про рост цен это еще проблематичнее, ведь есть такая вещь, как экономические прогнозы, есть законы рыночной экономики, где существует сфера маркетинга со стимулированием спроса, а у нее — большой инструментарий. Где проходит граница между созданием паники и простым стимулированием спроса? Между распространением слухов и экономическим прогнозом?

В конце концов, будем говорить откровенно: цены ведь действительно могут расти. И тут главное, чтобы не получилось, как в известной школьной шутке про известную часть тела, которую нельзя называть, когда часть тела-то есть, а слова нет. Думаю, все эти риски прекрасно осознаются и учитываются, и мы наблюдаем, возможно, профилактическую информационную кампанию, когда уже само обсуждение возможного введения строгих мер остудит головы многих любителей разводить хайп на чувствительных ценовых темах в сетях.

Довести же инициативу до состояния реального работающего пункта Уголовного кодекса будет непросто: нужен инструментарий, чтобы четко отграничить осознанное, целенаправленное, умышленное распространение панических ценовых фейков с целью взвинтить цены от естественных проявлений законов экономики, озвучивания экономических прогнозов, маркетинговых ходов, находящихся в рамках правового поля, а также обычного человеческого желания поделиться с ближним полезной и достоверной информацией.

Не будем забывать также о том, что мы сейчас на пороге выборов в Госдуму, а партия власти — на пороге праймериз, и любая инициатива, исходящая от действующих депутатов, априори является частью их личной избирательной кампании.

Эксперт Юлия Овсянникова рассуждает о том, что в России разработают единый стандарт all inclusive:

Новость о разработке стандартов может вызвать, на мой взгляд, у туриста, который сталкивался с отечественным all inclusive, только одну нормальную реакцию: «Наконец-то!» и «Да неужели?». Вроде любой проект-менеджер средней руки знает, что введение новых форматов нужно начинать с разработки и введения единых стандартов с понятными требованиями, чек-листом, системой оценки качества, тем более, когда речь идет о туристической отрасли самой большой в мире страны.

Удивительно и даже невероятно, что это столько лет не делалось и происходит только сейчас, поскольку без принятия стандартов качество сервиса в российской туриндустрии, на которое принято десятилетиями жаловаться, просто не поднять, и любые разговоры об этом заведомо превращаются в толчение воды в ступе. Ведь если в одной гостинице под «все включено» понимают бесплатную яичницу и набор полотенец, а в соседней — бесплатные напитки и концерты по вечерам, никакой единой туротрасли нет, а турист всегда будет чувствовать себя обманутым вне зависимости от того, как он на самом деле отдохнул.

Не кажется ли странным, что абсолютно всех возмущает присутствие пальмового масла в некоторых отечественных сырах и заменителей жира в «молочке», но стоит заговорить о стандартах в туротрасли, как начинается светопреставление в защиту угнетаемого турбизнеса? Бессмысленно до введения стандартов и пытаться организовать массовый въездной турпоток: турист должен заранее знать, какой продукт и какую услугу он получит. Без стандартизации в принципе не бывает массовости, какую сферу ни возьми.

В связи с последней новостью не могу удержаться от похвалы в адрес нового руководства Ростуризма: наблюдая за шагами ведомства, каждый раз отмечаю их адекватность и прагматичность, которых как раз не хватало отрасли. Введение стандартов – как раз один из таких шагов.

Эксперт Юлия Овсянникова рассуждает о том, что социологи выявили новые «пандемические» страхи у российской молодежи:

Данные, полученные социологами, не являются чем-то неожиданным и по сути подтверждают факт (явление), о котором давным-давно говорят культурологи, философы, священнослужители различных вероисповеданий, педагоги. Современный человек, в отличие от миллионов ранее живших людей, очень поздно сталкивается с таким явлением, как смерть, а значит, поздно переживает и экзистенциальный кризис, связанный с необходимостью осознать, принять, вписать в свою картину мира знание о конечности жизни, неизбежности смерти, невозможности полностью контролировать свою жизнь, управлять ею.

Он не видит похорон и не участвует в погребальных ритуалах — прогресс дал ему такую возможность, он никак не контактирует, не соприкасается, условно говоря, с «миром мертвых». Современные дети и подростки в этом смысле стерильны и воспринимают смерть как нечто, не имеющее к ним никакого отношения. Пандемия коронавируса, как любая эпидемия, стала эмоциональным шоком и психотравмой, поскольку стерла границы между миром живых и мертвых, явление смерти оказалось намного ближе.

Когда из жизни уходят близкие и знакомые, и это происходит не в компьютерной игре и не в книге, а рядом, на глазах, в реальной жизни, нельзя не осознать свою собственную уязвимость: так что рефлексии, зафиксированные в социологическом исследовании, закономерны.

Что с этим делать дальше? На мой взгляд, ничего. Сотни поколений в истории человечества переживали точно такие же внутренние кризисы, после чего, осознав наличие смерти и ее неизбежность, жили дальше: просто это происходило в другом, более раннем возрасте. Пандемия вскрыла в очередной раз неумение взрослых разговаривать на такие сложные темы с детьми, и показала, к чему приводит стремление оградить подростков от реалий, как и общая инфантилизация общества: коронавирус нанес огромный урон на поле общественного самочувствия.

Эксперт Юлия Овсянникова рассуждает о том, что лингвисты назвали новые слова 2020 года:

Как мы знаем, в конце каждого года любопытные филологи выбирают слова года, а айтишники составляют словарик года на основе самых популярных интернет-запросов. Но эта выборка фиксирует, скорее, медиатренды года — бытование широко обсуждавшихся тем и явлений. Когда тренды уходят, кризисы преодолеваются, проблема решается, проходит мода, уходит в прошлое и связанный с ней тезаурус.

Так, с падением общественного интереса к Украине и конфликту на Донбассе вышли из употребления неологизмы «укроп», выражение «ихтамнет, «ватники», «колорады». Не все уже помнят, что такое «Солсберийский собор», «Немцов мост». Любой филолог с минимальным набором знаний по части лингвистики сможет объяснить, что бояться засилья иностранных слов не нужно, потому что язык — куда более масштабное и самодостаточное явление, чем человек. Это стройная система со своей структурой, законами и логикой развития — «испортить» язык и внедрить в него иностранные слова вопреки внутренней логике его развития, невозможно.

Иностранное слово приживется, только если оно обозначает явление, для которого не было обозначения в родном языке, либо явление, родившееся за рубежом (так мир узнал слово «спутник»), либо несет дополнительные оттенки значений, которых нет у слова в родном языке, либо у них разная сфера бытования и разные речевые ситуации, в которых эти слова используются. Главный закон языка — это закон языковой экономии: двух абсолютно одинаковых, идентичных во всем слов, заимствованного и исконно русского, в одинаковых ситуациях бытовать просто не может — одно из них в любом случае перестанет употребляться. Так что с точки зрения лингвистов желание бороться с иностранными заимствованиями — это полная глупость. Человек не может целенаправленно менять язык, занимаясь лингвистической евгеникой. Наоборот — это язык определяет то, как мы думаем. А слова, появившиеся вместе с явлениями-однодневками, умрут с ними же.

Когда мировое сообщество переломит ситуацию с коронавирусом, люди перестанут массово болеть, а сама болезнь станет сезонной, войдя в один ряд с ОРВИ, уйдет и слово «корона» в его новом значении, а «ковид» станет медицинским термином. Из всех слов-2020 с нами, полагаю, останется только «дистанционка» и «удаленка», поскольку массовый вынужденный уход на дистанционную работу во время пандемии по сути лишь ускорил и продемонстрировал намечающийся тренд трудовых практик — технологии развились до такой степени, что человек может одинаково эффективно трудиться как в офисе, так и дома. Но работа дома снижает затраты для работодателя, а значит, по законам экономики, будущее за таким форматом как минимум в ряде сфер. Это, по-видимому, случилось бы и без коронавируса: просто процесс был бы более растянут во времени. Эти два слова связаны с новым технологическим укладом, поэтому они могут действительно остаться в языке надолго — именно в языке, а не в речи.